Книга Записки времён последней тирании. Роман, страница 73 – Екатерина Блынская

Я думала, что останусь там навсегда и не увижу ни Гнея Домиция, ни маленького Луция… Никогда… Тогда я смотрела ауспиции и думала, что птицы принесут мне благие вести.

Но прошло три года, прежде чем я вернулась в Рим.

Агриппина говорила ещё долго.

Она рассказала, как Мессалина, жена Клавдия, уже после того, как Агриппина вышла замуж за Криспа, вернувшись из изгнания и забрав Нерона у тётки Домиции Лепиды, подсылала к нему убийц, потому что гадатели сказали ей о том, что он убъёт её детей. Тогда ещё не родилась Октавия, и Британник был младенцем.

— Говорят, убийцы увидели змею у изголовья его кровати. Но это была не змея, а золочёный пояс. Хорошо, что они не задушили его, испугались, что поднимут руку на будущего императора… Они чувствовали это… А я всегда знала, что мой мальчик будет царствовать. Знал ли это он… Не ожидал! Но, верно, знал!

Только потом я поняла, почему Агриппина говорила тогда со мной.

Потому лишь, что смерть стояла за её головой.

Платон вернулся на дачу к Кузе когда уже окончательно стемнело. Он перевязал лицо рубашкой, оставив только глаза. Лео носил подносы со спиртным и закусками, хорошо справляясь с этим заданием.

Над участком пластом стелился душистый дым с оттенками запахов копчёного мяса, сухофруктов, кальянов, сигар и дамских одеколонов.

Платон вплыл в дым, ловя руками подвижных серебристых рыбок, что ускользали от него, вертясь мизерными тельцами и поводя хвостиками.

— Сачок бы мне… – говорил Платон. – Я бы поднёс к ложу Августы серебряную рыбу в красном соусе и кварту альмандинового вина лучших виноградников Лация.

Анжела вышла ему на встречу. В платье цвета серого жемчуга и ниткой чёрных бус. Волосы Анжелы, как переброшенные вперед крылья курчавились и ниспадали до пояса. Анжелу не портил возраст, не портило время. Она продала душу Янусу.

— Платон, что с твоим лицом. – спросила Анжела, остановив его в тени дерева, в нескольких метрах от бассейна и веселящихся гостей.

— Я съел тритона из под обоев. Это тритон моей матери, поэтому кровь тритона, а ведь он волшебный, он ненастоящий… его кровь видит только виновная.

— Ты не понимаешь, что сам виновен во всём, Платон. Я должна тебе это сказать. И я виновна. Давай сдадимся, тебя мучает вина.

— Меня мучает сама жизнь. Но если я сам себя убью, это не факт, не факт, что я избавлюсь от мучений.

Платон сел на колени.

Все сразу увидели его. Обернулись к нему.

Кузя встала с белого плетёного стула, где курила кальян с гашишем и куталась в ламовую шкуру.

— Явление Христа народу! – сказал Дымников и девицы из труппы покатились от смеха.

— Я смешон, правда? – спросил Платон громко.– Но нет ничего опаснее тирана, ставшего смешным.

Кузя засмеялась.

— Ты слишком большого мнения о себе. Ты думаешь, что слишком близок к царствующему роду, но на самом деле ты ни хрена не герой!

— А ты пьяна, прекрасная Елена.– сказал Кущинский и заржал.

— Всё может нехорошо кончиться. Нехорошо кончиться. – продолжил Платон.

— Мы должны спокойно играть спектакль ещё тысячу лет.– отрывисто сказала Кузя. – А может быть и больше. Спектакль это сама жизнь и он должен продолжаться.

— Тогда без меня. – сказал Платон и снял рубаху с лица.

Теперь его лицо, обрамлённое завитыми волосами, специально для новой роли, которых он стыдился носить, было белее мрамора и явно выделялось на фоне чёрной травы.