Книга Пойма. Курск в преддверии нашествия, страница 49 – Екатерина Блынская

Сюда, на родину, он добирался пешком. Дом был сметён артиллерийским огнём, жена ушла в другое село и жила там с новым мужем. А его взяла к себе полячка Стася, у которой прадед прожил всего три месяца, пока не вернулся с войны Стасин сын и не выгнал его.

Тогда старик ушёл на берег, вырыл яму и там жил. И там же умер от голода.

Несмотря на то что Евдокия до пятьдесят третьего года посылала ему посылки из Германии, Австрии, Венгрии, Румынии…

Посылки получались роднёй, которая старому человеку не дала даже крошки хлеба. Даже не зарыла его в яме, где он умер.

Ника услышала эту историю от бабушки очень давно, ещё в детстве. И привыкла приходить на берег и говорить с дуновением ветра и качающимися деревьями, чувствуя, что прадед её слышит и видит. И что он рад тому, что она помнит о нём.

Прадед Карп, кавалер четырёх Георгиев за австро-венгерскую войну, богатейший человек в селе, до революции даже судился с помещиком за землю… На левой щеке он носил след от австрийского штыка, скрывал его бородой. И не оставил наследника фамилии от двух жён, а только некрасивых, длиннолицых пятерых девиц. Из которых лишь младшая, любимица отца, Евдокия удалась красотой и умом.

В шестьдесят три года, после концлагеря и бесконечных тревог за любимую дочь, он умер в глиняной яме, и никто из многочисленной родни ему не помог.

В этом, прежде богатом, селе, растянувшиеся вдоль речки, где за десятину земли велись бои, договоры и свадьбы, сейчас жили совсем беспамятные люди, которые только и могут быть на самой границе, где слишком часто их объявляют то русскими, то украинцами, то черкасами, то слобожанами, то казаками, то цуканами.

Чем только не объявляют, а они ведут себя так, будто всё это они и есть.

Это место у реки указали бабушке Дуне в пятьдесят третьем году, когда она сразу после смерти Сталина вернулась на родину искать отцово упокоение.

Что она тогда пережила? Как заплакала, запричитала… Теперь уже не понять.

А бабушка уже показала Нике, и с тех пор в моменты печали она часто приходила и приезжала сюда, на берег, где вётлы-великаны пили воду из реки спущенными ветвями.

Теперь бабка сама в могилке на том самом кладбище, которое недавно горело. И странно, что ни у кого из детей Евдокии Карповны не возникает такой тяги к этому месту, как у её внучки Вероники. И никто до них не накопал столько историй, сколько Ника.

В этом году старухе бы исполнилось сто лет.

А тогда, в пятьдесят третьем, она так же ходила по берегу и искала место смерти отца, но не нашла. Уехала. На сорок долгих лет.

Вот это угорье, заросшее ясеневым мусорным молодьем.

Здесь стояла «церква».

«Надо идти к кому-то поспрашивать», – подумала Ника, косясь на спящие окна Никитиного дома, которые смотрели как раз сюда.

Очевидцев уже не осталось совсем. Бабушки с трудом дотянули до восьмидесяти и поумирали. Те, кто перевалил этот рубеж, не хотели говорить. Увы, вместе с дряхлостью пришло снотворное сивилльское молчание. Сидит бабка, древняя, старинная и просто молчит. Свидетель, ларчик драгоценный. Сколько в ней понапихано тайн! А теперь уж и вовсе. Боятся лишнего сказать те, кто остался в живых, навредить хохляцким внукам и правнукам… А что… им-то всё одно в могилу. А вот молодым жить. Так вот и пропадает в никуда целая история.