Книга Пойма. Курск в преддверии нашествия, страница 60 – Екатерина Блынская

— Ясно, откуда кедики, – подумала Ника.

— Ну, вот я и остаюсь тут. Здесь.

Ника покивала, застегнула от вечернего холодка курточку и вместе с Вершиной, дождавшись, когда он затянет внутрь библиотеки лестницу и закроет ее, последовала к машине по уже густо усеянной росой тропинке.

— Как вам сельская жизнь? – спросила она, глядя на него, как он хорошо идёт, как складно выглядит.

— Привык… только вот, с личной жизнью пока не завязалось. Думаю, надо ехать поискать невесту. Но, если честно, с этим большая проблема, хоть я и не озабочен этим вопросом так, чтобы сильно. Тут просто нет таких, какие мне нужны. То есть такой.

Ника намочила ноги уже до хлюпанья, но ей хотелось ещё немного поговорить с Вершиной. И она предложила довезти его до дома. Он с радостью принял её предложение, и некоторое время они ещё разговаривали, вспоминали, как было в Апасово, как стало, как надеждинские сюда приезжали на «блядки» и как апасовские их гоняли. Поговорили и о друзьях детства, но Вершина сослался на то, что был маленький и почти никого из того, кого называла Ника, не вспомнил. То есть, как показалось Нике, он и не особенно хотел о них говорить.

Из чего в голове у Ники сложилось двойственное представление о библиотекаре. Прежде всего, как об очень образованном, любознательном собеседнике и как о человеке закрытом и сложном. Но второе было, скорее, не минусом, а плюсом и дополнением к первому.

На прощание, выходя из машины, Вершина поцеловал Нике руку, отчего у неё налились румянцем уши и щёки загорелись, как у девочки.

— Приезжайте к нам! Я вам много интересного расскажу! – пообещал Вершина, сверкнув ухоженными, молодыми зубами.

Ника ехала в Надеждино, включив дальний свет, клонились дубы за переездом, занося запах желудей в салон, где ещё витал одеколоновый амбре Вершины, и в Нике смешивались чувства, как два этих за-паха.

На минуту, она подумала, что вот ей есть теперь возможность дёрнуть Никиту за живое.

Она покурила возле бани, стоя на половичке, посмотрела на выгоревшее, слинялое на западе небо за рекой, где за оборкой перегородчатых лесополос светился самый ближний к ним украинский город, и легла спать в совершенном изумлении… даже забыв записать то, что почувствовала сегодня.

Когда в соседнем районе строили после войны ткацкую фабрику, понадобился кирпич. В Т. ещё не было кирпичного завода, и кирпич свозили из окрестных сёл.

Тогда разобрали несколько храмов. И надеждинский тоже попал под раздачу. Разрушили его, простоявшего в войну, не взорванного революционерами, клеймёный старинный кирпич погрузили на баржу и отправили вниз по реке.

Но пока разбирали, случайно расковыряли старые могилы вокруг кладбища. Эту историю вряд ли кто-то помнил сейчас, кроме Ники и старой Кошкодёрихи. Накануне, как должны были снять колокола, раздавался в течение трёх ночей женский вой по селу. Никто не знал, чей это вой, человеческий или свыше он шёл, словно неутешная мать рыдает. А после войны таких много было матерей. Выл страшный голос так, что бабы сидели тихо, боялись знамения.

И вот приехали строители с прорабом, приехали военные и начали снимать колокола, рушить сусальные пластины купола. Кто успел по домам затащить и спасти иконы, повезло. Вся утварь уехала в райцентр и там куда-то делась, как обычно. Кованая ограда с листами и гроздьями тоже пропала. Может, на дачу к какому-нибудь партийному начальнику. Бабы собрались и плакали у храма.