Книга Березина. Короткий роман с послесловием (изд. 2-е, испр. и доп.), страница 51 – Израиль Мазус

Это напомнило мне историю, которую рассказывали в лагерях о Швернике. Якобы раз в неделю его привозили на московскую окружную дорогу, где стояли вагоны с просьбами о помиловании. Он брал мел и на каждом из вагонов писал: «Отказать, отказать, отказать…».

Вместе с ядрами французских пушек адмирал как бы получил в Борисове воздушное послание от Наполеона, извещающего, что смерть для него намного предпочтительнее самого почетного плена. Однако адмирал желал стать победителем Наполеона, но, думаю, никак не его погубителем… Правда, если в первом случае я смело мог выдвинуть свою версию и прямо сформулировать ее, то в случае с переправой сделать это мне становится весьма и весьма трудно.

Драма, которая разыгралась у Студенки, содержала в себе много странностей. Через много лет внук адмирала Леонид Чичагов напишет об нем: «Доныне он известен лишь как Главнокомандующий Дунайскою армиею в 1812 году и как лицо, несправедливо обвиненное фельдмаршалом Кутузовым в пропуске Наполеона при р. Березине. Поэтому мы едва ли ошибочно скажем, что Павел Васильевич как государственный деятель еще совершенно неизвестен. На нас лежит обязанность во всей ее полноте обрисовать личность адмирала Павла Васильевича — так как нам, естественно, более чем кому-либо другому, известны во всех подробностях обстоятельства его долговременного служебного поприща, по которому он шел неуклонно, никогда не упуская из виду благой цели пользы отечества, гордо попирая зависть и клевету, шипевшие под его стопами. Для нас также кажется весьма странным, что характер его не был понят не только современниками, но и потомками, историками».

И вот я предполагаю, что пропуск Наполеона был совершен адмиралом совсем неслучайно, хотя произошло это как бы стихийно, под влиянием некоего очень сильного чувства, которого в нужную минуту он, сам того не сознавая, просто не смог в себе обуздать. А донесение евреев-лазутчиков удивительным образом оказалось созвучным этому чувству, подталкивая адмирала к тому решению, которое этим чувством и подсказывалось. И потому только, думаю, адмирал этим лазутчикам поверил. Захотел поверить. Хотя, опять-таки, конечно, сам того не сознавая, принимая голос владевшего им чувства за голос полководческой интуиции… Вот где истинная загадка, над которой надо еще долго и глубоко думать! (Не так ли и бедный Гридин, который, когда надо было принимать окончательное решение, наоборот, сумел погасить в себе все чувства, оставив лишь одно, которое и привело трех братьев к быстрой смерти).

Нет, никак не мог столь образованный, деятельный и волевой человек, которому прежде все, совершенно все, удавалось, просто так пропустить Наполеона! Когда же дело свершилось, адмирал и сам был потрясен тем уроном, который понесли российские войска из-за проявленной им слабости. Что до лазутчиков-евреев, которых он распорядился повесить, так они и без того были обречены с самого начала, когда еще только спускались к реке, ища лодку. Ведь шел спор между двумя великими народами, и никто не приглашал евреев принять в нем участие. Во всяком случае, с российской стороны. Будучи безусловным поклонником идей свободы и справедливости, адмирал полностью отвергал идею равенства между высшими и низшими племенами, между высшими и низшими сословиями. Он полагал, что французская революция потому и захлебнулась в крови, что одной из ее целей была попытка уравнять всех людей друг с другом.