Книга Не шей ты мне, матушка, красный сарафан, страница 137 – Вера Мосова

— Горе у нас, Санко, – проговорил он скорбно. – Фрося померла.

— Как же так? – недоумённо проговорил Сано, – Доктор ведь сказывал, что она долго может прожить, хоть и лёжа.

— Порешила она себя ночью. Видать невмоготу девке стало, – ответил брат. – Как узнала, что Дусю просватали на днях, так и порешила себя. А о том не подумала, каково это – рыть могилу в стылой землице. Собирайся, пойдём к нашим. Её уже обмыли, обрядили, скоро гроб изладят.

— А Дусю-то за кого просватали? – удивлённо спросил Сано, он ведь ничего теперь не знает о жизни своей семьи.

— За вдовца одного с тремя ребятишками. На молодых-то женихов уже нет надежды, так что выбирать особо не приходится. А Фросю, вишь, всё равно задело, что младшей сестрице жених нашёлся, а ей теперь до скончанья века в девках оставаться.

Сано стал собираться, голова гудела, ком подкатывал к горлу. С трудом одевшись, вышел он на улицу вслед за братом. Только успел вдохнуть свежего морозного воздуха, как в голове помутилось, живот взбунтовался, и весь выпитый рассол вышел горлом наружу. Ох, знать-то перебрал он вчера! Не надо бы так больше.

Давно Сано не был в родительском доме, почитай, с той самой поры, как Фросю к доктору возили. Робко переступил он порог, наперёд зная, что ему тут скажут. Так оно и вышло. Матушка, сидевшая подле широкой лавки, на которой лежало тело сестрицы, сурово глянула на него.

— Полюбуйся, до чего вы с твоей Маруськой бедную Фросеньку довели, – запричитала она громко. – Кабы не вы, так жила б она ещё да жила.

Пётр Кузьмич глянул на сидящих тут же соседок и цыкнул на жену, чтоб не позорила его перед людьми. Сам он поднялся и вышел из избы, даже не поздоровавшись с сыном. А Акулина Власьевна, словно и не слышала его, продолжала причитать:

— Вот они, детки-то, ростишь их, ростишь, а оне потом творят, чего хотят, живут, с кем хотят, не спросясь родителей.

Сано решил не обращать внимания на слова матери – она всегда всем недовольна – и подошёл к покойнице. Лицо её было безмятежно. Неужели эти глаза никогда уже не откроются? Верить в это не хотелось. Непрошеная слеза скатилась по щеке. Сестрица, что же ты натворила?! Зачем же так-то? Эх, Фрося, Фрося! Не хотелось вспоминать обид, недовольства, да и Фрося давно попросила у него прощения за свои грехи. Зато вспомнилось вдруг, как в детстве ходили они вместе в лес по малину, а потом убегали от медведя, заслышав в чаще треск веток. Был ли там медведь, не был ли, но сестрица крепко держала его за руку и тянула за собой, а потом подхватила на руки, отдав корзинку с ягодами Дусе. Так и донесла почти до самого дома. А ещё он часто просил её пойти вместе в кузню к отцу, он любил наблюдать, как тятенька работает. Сидел тихонько в сторонке и заворожённо смотрел, как раскаляются и краснеют железяки, как отец уверенно стучит по ним молотом, придавая нужную форму. А Фрося даже подсобляла ему: то подержит какую-нибудь железку, то подаст чего.

— Эх, Ефросинья, – говаривал, бывало, ей отец, – кабы была ты парнем, я б тебя к своему ремеслу приобщил.

А она лишь улыбалась в ответ. Вот это улыбчивое лицо сестрицы и хотелось ему оставить в памяти, забыв все распри и ссоры.

Домой он вернулся печальный. Воспоминания всплывали одно за другим, и он долго рассказывал Танюшке о своём детстве, о семье, о родителях. Та слушала с интересом – никогда ещё Сано не был с ней так откровенен. О Егоре он вообще старался не говорить прежде, а сейчас вспоминал о нём даже с каким-то теплом. Их детские забавы, ссоры с сёстрами, драки из-за пустяков – всё это было пронизано теперь особым добрым светом. Даже лицо его преобразилось, когда он погрузился в воспоминания детства. Танюшка никогда не видела мужа таким. Да и о семье его она толком ничего не знала, если не считать заводских сплетен о крутом нраве его батюшки, да прежних горьких рассказов Маруси о проделках её золовок. Дарьюшка, которую Танюшка держала на руках, внимательно смотрела на отца, словно понимала, о чём он говорит.