Книга Не шей ты мне, матушка, красный сарафан, страница 99 – Вера Мосова

— Эх, Ванька-Ванька! – пытается достучаться до него дед Степан. – Нельзя себя заживо хоронить. Грех это! Живые жить должны. Посмотри на себя! Чернее тучи ходишь! Разве ж кто тебя такого полюбит?

— А мне не надо, чтоб меня любили. Да и сам я своё уже отлюбил, – горестно отвечает внук.

— Негоже это, парень! Нельзя мужику одному быть. Мужик, он без бабы, как изба без печки, совсем выстывает. Только баба способна душу ему отогреть, только с ней он жизнь ощущать может.

— Кто бы говорил, дед! Ты сам-то сколь уж годков один живёшь!?

— Так то я! У меня уже всё в прошлом. Я теперь от вас греюсь. А твоя жизнь ещё впереди.

— Вот и у меня уже всё в прошлом, – отвечает Иван, и дед не находит, что ему сказать на это. Видать, не время ещё.

Полгода уже, как похоронили Лукерью, а Иван по-прежнему часто ходит на кладбище, подолгу сидит у могилки и с женой разговаривает. А сегодня она явилась ему во сне. Видение было таким живым и реальным, что он проснулся, потрясённый, и больше уже не смог заснуть. Луша пыталась ему что-то сказать, но он не слышал её голоса, только губы жены беззвучно шевелились. Под впечатлением от этого сна, Иван с самого утра отправился на кладбище. Что же она ему говорила? О чём-то предупреждала? Или просила? Может, там, возле могилки, он поймёт это? Может, как-то почувствует? С этими мыслями шёл он по кладбищу, когда увидел, что на его месте возле Лушиной могилки сидит незнакомая женщина. Когда он подошёл, женщина повернулась. Холодок пробежал по спине – на него смотрела его Лушенька! Нет, это не она! Глаза у его жены были похожи на спелые ягоды смородины, а эти серо-голубые. Но взгляд! И густые длинные ресницы! И изгиб бровей! Иван стоял, как заворожённый, и не мог глаз отвести от её лица.

— Ты, наверное, Иван? – спросила она голосом Лукерьи.

Он молча кивнул, язык отказывался слушаться.

— Здравствуй, Иван! Я Настя, сестра Лушина. Я третьего дня приехала. Не знала, что Луша… что нет её больше.

Иван всё так же удивлённо смотрел на неё, не произнося ни слова. Женщина снова заговорила:

— Разве Луша обо мне не говорила? Тюша я, сестра её.

— Но ты же… – выдавил он удивлённо.

— Умерла? Нет, не умерла я, просто… просто так получилось, – она вздохнула и подвинулась на край скамейки, освобождая ему место. Иван сел рядом и вопросительно поглядел на Тюшу. Она поняла, что он ждёт объяснений и поведала ему свою историю.

— Шесть лет уже минуло… Виновата я перед своей семьёй. Ой, как виновата! Столько горя матушке с батюшкой принесла. Как увидела их надысь, так и обмерла – постарели они, сникли совсем. Луша, наверное, говорила, как я по молодости влюбилась в цыгана и сбежала с ним из дома. Гожо его звали. Ночью это было. Только мы выбежали за околицу, как нас окликнула Зора, молодая цыганка из его табора. По-моему, она была в него влюблена, нигде проходу не давала.

— Иди вперёд! Спрячься там! – сказал мне Гожо, а сам вернулся к ней.

Я дошла до первых кустов, схоронилась в них и стала ждать его. Идти вглубь леса одной мне было страшно. Вскоре Гожо меня окликнул, я вышла, а он велел мне снять сарафан и подал юбку Зоры, чтобы я её надела. Объяснил, что так надо, нас ведь будут искать. Я переоделась, он унёс сарафан, потом мы побежали дальше. Где-то в поле кони паслись, он украл одного, мы долго скакали на нём, потом бросили. Так и двигались по ночам, а днём где-нибудь отсыпались. Несколько дней прошло в пути. Потом примкнули к табору, только это был другой табор. Цыгане приняли нас хорошо. С ними мы добрались до Астрахани, потом на пароходе дальше, до Каспия. Поселились в какой-то развалюхе недалеко от моря. Где мы только потом не жили! Быстро устала я от этой кочевой жизни. Рада была уже домой вернуться да в ноги пасть отцу с матерью. Но Гожо припугнул, мол, если вернусь, меня арестуют за убийство Зоры. И рассказал, как она вцепилась в него, плакала, умоляла не убегать. Он оттолкнул её с силой, а она упала и головой о камень ударилась. Померла тут же. Тогда он и сообразил поменять на нас одежду, чтобы нас могли перепутать, и бросил тело в реку. От своих он знал уже, что тело нашли, и решили, что это я утонула. Он всё время куда-то уезжал, с кем-то встречался, вполне мог получить любую весточку, и я поверила. Деваться мне было некуда. Так и жила с ним. Потом дочка родилась. Долго выбирали ей имя. Гожо хотел непременно цыганское, а я – русское. Наконец сошлись на том, что назовём тем именем, которое есть и у них, и у нас. Любой назвали, Любовью. Сейчас ей уже пять лет. А нынче по весне Гожо пропал. Сгинул где-то. Долго я его ждала, цыгане сказали, что убили его. Он ведь конокрадом был, и, видимо, попался, забили до смерти. Тогда я решила, что пора возвращаться домой. Будь что будет. И вот я здесь. Только Лушу уже не застала…