Книга Клинок трех царств, страница 148 – Елизавета Дворецкая

Все прочие в избе тоже ждали продолжения, вытаращив глаза и едва не раскрыв рты. Даже Эльга удивилась: она думала, что о приключениях Мистины в том походе ей известно все, недаром же он рассказывал ей обо всем примечательном не по одному разу.

— Я не рассказывал никому. Но коли теперь такое дело… что сам Хилеус нам из подземья подарок прислал… Когда хоронили Чернигостя, воеводу старого, мы его с отроками на лодью положили и решили в море вывести и поджечь. Земля чужая, не хотели могилу оставлять, чтобы болгары без нас над ней ругались. И я с дренгами ту лодью с мертвецами в море повел. Отошли от берега, я парням велел прыгать, а сам остался и стал солому поджигать. Кругом ночь, море, ветер дует, волны плещут, лодья скачет – не правит же никто, – лодья горит, кругом меня мертвецы… И я вот чую всей кожей – вот они, ворота Нави. Вижу, как раскрываются, от земли до неба высотой. И манит меня туда, тянет… Только и надо было – не прыгать, остаться, я бы вместе с Чернигиной лодьей, с дружиной, так бы туда и въехал…

Эльга прижала руку к сердцу: слишком хорошо она понимала, что при отваге и дерзости Мистины в молодые годы он мог бы так поступить.

— И вот слышу: норны со мной говорят, – продолжал Мистина среди тишины, где женщины почти перестали дышать. – Говорят, не впустят тебя в царство мертвых. При тебе нет твоей жизни, а значит, и отдать ее ты не можешь. А ее и правда со мной не было. Дома оставил – так сохраннее.

Мистина взглянул в глаза Эльге: она единственная понимала, о чем он говорит. И она снова прижала руку к груди, как будто там еще висел костяной оберег из медвежьего клыка с головой ящера, в котором хранилась жизнь Мистины и который он оставил ей, уходя в тот поход.

— Проваливай, сказали. Ну я и прыгнул в море. Плыву к берегу, позади меня лодья костром пылает, а внизу вижу звезды – Морского Царя палаты жемчужные…

Мистина замолчал, но еще какое-то время стояла тишина. Никто не сомневался в правдивости рассказа: все знали, что он, уже много лет второй человек в Киеве после князя, не чужд общению с Темным Светом и наделен правом заменять владыку в деле принесения жертв.

— Так вот, в тех краях Хилеуса за бога почитали, пока не покрестились, – дальше заговорил Мистина. – Но и сам Боян при нас уже на тот остров ездил и Хилеусу жертвы приносил. Стало быть, дух его жив.

— Я того вот не пойму, – вступил в беседу Острогляд, – как Хилоусов меч к нам сюда попал? От Белого острова тут далеконько – я сам там был и его видел.

— Слыхал я, когда в Константинополе учился, что сам Ахиллеус, Пелеуса сын, был скифом, – задумчиво ответил отец Ставракий. – Был он родом с Меотийского моря^[104].

— Я же там был! – вполголоса воскликнул еще раз потрясенный Святослав.

По привычке он огляделся, ища подкрепления в глазах тогдашних соратников, но приехавшие с ним собратья-бережатые – Игмор, Хавлот, Вемунд и Красен, – только глянув, сколько здесь собралось бабняка, остались на длинном крыльце болтать с бережатыми Эльги и Мистины.

— Я сам уж думал эти дни, как это нам Господь в сих краях Ахиллеусов ксифос послал, – продолжал отец Ставракий, – от острова Левке здесь далеко, а про Илион и не сказать, где он был-то. И дал мне Господь памяти. Близ Таматархи, я слыхал, есть некий город, названием Ахиллей, и было в нем святилище Ахиллеуса. Он сам оттуда и родом, а правил он племенем, что называлось мирмидоняне. Они были частью скифов. А скифы жили и в этих краях. И многое ведь, скажу тебе, княже, вы от них унаследовали. Ты сам даже лицом с Ахиллеусом схож: волосы светлые, глаза голубые, и плащи вы носите, как Ахиллеус носил, на правом плече закалывая. Нрав ваш воинственный – от его рода, и обычай споры разрешать поединком.