Книга Клинок трех царств, страница 171 – Елизавета Дворецкая

— На соседей не перекинулось бы… – бормотали вокруг. – Этак полгорода выгорит.

— Вот этого не хватало…

— С чего же загорелось-то? Там заперто, свечей не жгут больше.

— Моравы подожгли – латыняне, мол, осквернили своей службой латинской.

— Истовое слово – латинского пения душенька Ставрова не снесла.

— Видать, сам папас и пришел по себе службу поминальную петь, – сказал чей-то веселый голос. – А как отпел – ну и гори все синим огнем, все равно петь больше некому!

И правда, подумала Эльга. Настоящих служителей греческой веры в Киеве больше нет. И церкви нет. Была у нее София, маленькая, да своя – недолго и простояла. Ростки веры христианской, что она пыталась взращивать в эти годы, вытоптаны безжалостной судьбой. Пламя пожара отражалось в ее блестящих от слез глазах – казалось, все ее усилия напрасны, не войдет Русь в число полноправных уважаемых держав. Так и будет считаться у соседей буйной дружиной варваров. А нынешний русский князь только того и хочет.

Эльга даже по-настоящему не задалась вопросом, отчего церковь загорелась. Бережатые у нее за спиной толковали, мол, людишки киевские подожгли со страху. Убоялись гнева богов и спешат стереть всякий след чужой веры. Но Эльге казалось, сама кровь отца Ставракия подожгла церковь, не могла София устоять после такого злодеяния. Как древние вожди северных дружин отправлялись в Валгаллу на пылающих кораблях, со всеми своими сокровищами, так отец Ставракий, приняв кончину мученическу, в горящей церкви отплыл в царство божие, унося библосы, священные сосуды и служебные облачения. Эльгу так захватила эта мысль, что слезы высохли, а сердце защемило от режущей, горькой красоты поворота.

По-прежнему было неясно, кого винить в несчастьях. Немцы как нарочно заручились надежными свидетелями своего мирного сна в ту ночь, у жидинов, при всем желании их обличить, не нашли ровно ничего, что указывало бы на причастность. На всякий случай гриди вытащили из домов и пожгли на пустыре все жидинские пергаменты, какие нашли, не разбирая, где учение веры, а где долговые записи, и обрели некое удовлетворение в мысли, что лишили злодырей возможности творить чары. Жидины сидели тихо, радуясь, что главными виновниками признаны бесы, а они отделались разорением дворов. Тому костру через ночь откликнулся костер церкви, а дальше что? Через пару дней предстояло поджигать купальские костры, но Эльга с ужасом думала об этом. Казалось, уж в них-то и сгорит белый свет без остатка. Святилище осквернено, церковь сгорела – все боги, старые и новые, отвернулись от киян! Но за что? Жили как всегда, никакого зла особенного не творили. Неужели меч Хилоусов был не благословением, а проклятием, золотой ловушкой, и выход его на свет знаменовал великие бедствия?

Наступивший день подтвердил ее опасения. Догорающую церковь загасил ночной дождь, и утром он все еще капал, но запах дождя не мог заглушить гарь: на спинах ветров она разлеталась, расползалась, растекалась по всему Киеву, по горам и предградьям. В полдень к Эльге на двор явился Святослав с малой дружиной – десятком бережатых и боярами. Асмунд, взглянув на Эльгу, лицом изобразил виноватое бессилие: ничего не могу поделать. Он был кормильцем племянника и сохранял на него известное влияние, но часто бывал вынужден уступать упрямству и решительности князя.