Книга Клинок трех царств, страница 172 – Елизавета Дворецкая

— Нашли что-нибудь? – спросил Святослав, будучи введен в гридницу и усажен.

— На бесов люди сказывают, – с досадой ответил Мистина. – Да еще вот говорят, что без головы человечьей не было б в мече истинной силы, потому…

— Ну? – Святослав взглянул на него с прямым вызовом. – Договаривай.

— Что кому тем мечом владеть, тому и голову за него положить. Человечью.

— Веришь?

— Нет. Я знаю, что тебя учили приносить людей богам. Если бы ты жертвенной кровью свое право на Хилоусов меч выкупал, то сделал бы… как полагается. И меча бы не искал. Он был бы у тебя.

— В нужную сторону мыслишь, – одобрил Святослав, который тоже все эти дни размышлял со своей дружиной над случившимся. – В Киеве два человека могут приносить людей богам. Это я – и ты. Откуда у тебя это право? Оно ж только князьям дается.

— Я тоже наполовину княжеской крови. Нас с твоим отцом учили вместе.

— Ну вот, – угрюмо ответил Святослав. – Если папаса убил не я – выходит, что ты.

— Но тот, кто убил отца Ставракия, не умеет приносить жертвы! – воскликнула Эльга, еще надеясь, что Святослав взабыль не думает на Мистину. – Тут не богам хотели угодить, а бесам!

— Умел, не умел – обое рябое. Ни у кого другого дерзости не хватило бы, хоть весь белый свет обойди, у меня мою удачу перехватить. Только у тебя.

Чтобы сказать это, глядя Свенельдичу в лицо, требовалась несравненная дерзость – и Святослав показал, что ею обладает. Ни голос его не дрогнул, ни взгляд.

— На что мне твоя удача? – Если Мистина и был удивлен, то никак этого не показал. – Своей довольно.

— На то, чтобы мне ее не хватило. За Улебку мстишь? Вот что придумал пять лет спустя? Мне боги оружие послали от кузнеца небесного, чтобы кагана одолеть и звание его цесарское добыть. Но разве ты с таким смиришься? Ты всегда меня ненавидел. Я всегда тебе мешал. Не будь меня – ты сам бы уже был князем киевским. Уж после отцовой смерти ты бы свой случай не упустил. А не ты – так Улеб. Его ты не боялся, он бы против тебя слова не молвил, в рот бы тебе смотрел и из рук ел, как дитя малое. Но я-то не Улеб, со мной тебе не совладать. Я – тот самый князь, что на небе родился. А Улебка – земное подобие мое и во всем мне уступает. И как того побратима Хилоусова его доспехи погубили, так Улебку мой стол погубил, едва лишь ногу занес. Не спасет его меч золотой. Отдай то, что по праву мое. Иначе мира между нами не будет, в одной берлоге нам не лежать.

— Ты сбесился с того меча, Святославе! – Эльга, закипая от возмущения, едва дождалась, пока сын замолчит. – Знала б я – велела б его обратно в могилу закопать, пусть бы волот подавился! В Днепр бы своими руками бросила и следом плюнула! Опомнись! Свенельдичу мы честью и удачей обязаны – он за твоего отца отомстил! У меня в ларе лежит лоскут от его сорочки с кровью из сердца Маломира – показать? Он вместе с Ингваром вырос, во все походы его ходил, во всех его битвах кровь проливал!

— Кроме одной, – прервал мать Святослав. – Последней. Он, друг и побратим, в самый последний час… рядом не оказался.

«Как же я от этого устал, ётунов ты недоносок!» – вздохнул про себя Мистина. Без гнева и страха, только с досадой на судьбу, которая так много ему дала, но год за годом все пытается ткнуть в одну и ту же опостылевшую лужу. Ингвар погиб двенадцать лет назад – и все двенадцать лет любой, имевший что-либо против Мистины, намекал на его измену. Было известно, что древляне в то дурное лето держали в залоге его семью – жену, сестру-девицу и четверых детей. Никто, кроме него и Эльги, не знал, кого он, будучи поставлен перед невыносимым выбором между своим князем и собственной семьей, на самом деле собирался предать. Чтобы снять с себя обвинение, он рисковал жизнью на поминках по Ингвару – где силы киян многократно уступали силам древлян, и малейшее предательство, оговорка, оплошность, малейшее подозрение могло обернуть все дело вовсе не к их пользе. То краткое и кровавое сражение не кончилось, когда он вонзил скрам под дых Маломиру, Алдан срубил голову Сигге Саксу, а с полсотни древлянских старейшин оказалось порублено. То побоище ползло за ним до сих пор, тянулось, оставляя затхлые кровавые следы, теряя гниющие кости, будто неотвязный драуг из северных сказаний, и сам уже не знающий, зачем преследует того, кто однажды ему чем-то досадил.