Книга В плену у страсти роковой. Дочери Древней Руси, страница 369 – Любовь Сушко

— Если тебе Москва так дорога, то ты вернешься сюда.

Только увидев девочку, я поняла, что жить должна не для того, чтобы отомстить князю Дмитрию, а чтобы вырастить ее и спокойно в этом мире оставить, как все просто. Думаю, что Михаил подсказал мне этот выход в последний момент

Мы уехали по другой дороге, чтобы случайно не наткнуться на Дмитрия, если он окажется на пути у нас. Мы отправились снова в Кострому, в дом бабушки, который, как говорили, ждал меня и оставался пустым, это стало укрытием от проклятого мира. Я не знала, как встретит меня князь, но хуже все равно не будет.

Девочка всю дорогу молчала. Я была уверена, что на этот раз не просто бегу из города, а спасаю своего ребенка. Наверняка на слабую Москву обрушатся снова татары, те, кто не был на поле сражения. Уничтожив Мамая, этот глупец расчистил дорогу для других ханов, выжидавших, когда закончится сражение.

В первую ночь в доме бабушки, я видела во сне Михаила.

— Почему ты уехала из нашего города? -спрашивал он.

— Я спасала нашу дочь, – говорила я ему. – Живым в этом мире остались только беды. Тамерлан грозит обрушиться на наш мир. Он силен, несокрушим.

Но мне оставались только сны, в которые врывался Михаил на рассвете.

Жизнь как-то налаживалась, но жизнь ли это была? Я не могла и не хотела ничего слышать о Москве и о Дмитрии, да он о себе не напоминал тогда. Говорят, на них обрушивалась одна беда за другой. И, наверное, он давно пожалел о том, что случилось. И я радовалась, что приняла решение с ними расстаться.

Мы встретились с ним на следующий год. Когда растерянный и несчастный князь бросил Москву и метался в удельных княжествах, призывая защитить его, но все хорошо помнили ту битву, когда помогали ему, тогда все беды и начались. И только моя дочь бросилась к нему и обрадовалась. Я простить его не могла, даже если бы пришлось гореть в пучине огненной.

Он ворвался ко мне, когда я поспешила уйти и не встречаться с ним.

— Мне не хватает его больше, чем тебе, – услышала я его голос.

— Но он сделал больше, чем мог бы ты, что же еще ты от него хочешь?

Он страшно побледнел. Он знал, что я не люблю его, но вероятно, надеялся, что все не так скверно, как было.

Я рыдала, когда почувствовала его тяжелую руку на своем плече. Он ничего больше так и не сказал, да и что было говорить? Мы не прощались, когда он уезжал.

Я все больше болела, ничего здесь не происходило, и казалось, что я и не жила больше, а возможно, так оно и было на самом деле. Я не могла уйти из этого мира, только глядя на мою дочь, так я хотела отомстить своей матери, за то, что мы так и не узнали друг друга, и она жила где-то и не тужили, а может, и тужила, только мне о том ничего не известно.

Наступила весна. Бурно распускалась природа. Мне стало значительно лучше. Я знала, что татары не давали князю Дмитрию больше покоя. Это стало для него возмездием настоящим.

За тщеславие князя мы заплатили невероятную цену, и ничего кроме тревог и бед, готовых на нас обрушиться, так и не получили. Раненный зверь – татарская орда, околевать не собирался, скорее, наоборот, этот лютый зверь готов был сначала сожрать всех победителей.

Однажды я заметила, когда взглянула на озерную гладь, какой безобразной и старой стала. И странно прекрасная женщина возникла на лесном берегу, и стала говорить о любви и покое. Но я боялась, что там, в Ирии, мой молодой и прекрасный муж не узнает меня, и слезы брызнули из глаз.