Книга Королева Шотландии в плену, страница 190 – Виктория Холт

Она может сделать это, напоминали ей министры. Участие Марии в заговоре Ридольфи давало для этого достаточный повод. Но Елизавета колебалась. Мятежи католиков беспокоили ее. В Англии было много католиков, а самым большим кошмаром для нее были восстания подданных. Ее не волновало враждебное отношение самых могущественных иностранных властителей; она всегда понимала, что ее сила заключается в одобрении ее собственного народа.

Поэтому Марии позволили жить дальше, хотя и в строжайшем тюремном заточении в замке Шеффилда.

Жизнь стала странной — Мария не замечала, как проходили недели. Она жила в каком-то полузабытьи. Большую часть времени она спала, а когда просыпалась, то размышляла о прошлом, постоянно ожидая смертного приговора. Бесс говорила, что нельзя долго оставаться в таком подавленном состоянии; но, может быть, даже и к лучшему, что пока она кажется столь безразличной.

Графа Шрусбери охватила паника. Он боялся, что его могут обвинить по делу Ридольфи. Он стал таким же, как перед тем ударом. Бесс встревожилась. Но в последние месяцы он стал более спокойным. «Он переживет этот новый этап», — твердила она себе. Каждый день удалял их — если не Марию — от всех волнений. Если бы Елизавета решила наказать их, то уже давно сделала бы это.

У Марии слегка поднялось настроение, когда она получила весточку от Лесли, которого выпустили из Тауэра, но так как он оставался государственным преступником, его перевели в замок Фарнхэм в Суррее, где главой дома и его тюремщиком был епископ Винчестерский. Он прислал ей написанную им самим на латыни книгу размышлений.

Мария как бы очнулась от своего летаргического сна, чтобы написать ему о том, что известие о его вызволении из Тауэра и то, что он прислал ей свою книгу, очень утешили ее.

Шел август. В апартаментах королевы было жарко и душно. Когда Сетон пришла посидеть с ней, Мария неподвижно лежала на постели, думая о прошлом.

— Ваше величество, не желаете ли заняться вышиванием вашего гобелена?

— Нет, Сетон. Он меня не интересует.

— Вы же знаете, как это успокаивает вас.

— Не думаю, чтобы сейчас меня было легко успокоить, Сетон.

— Вам надо встряхнуться, ваше величество. Эта печаль пройдет, как и все остальные.

— Все может быть, Сетон. Но чем это все кончится? Как давно я уже в Англии? Какой сегодня день?

— 24 августа 1572 года, ваше величество.

— 24 августа, Сетон. Кажется, это канун дня святого Варфоломея?

— Да, действительно.

— Они убили его в июне… в начале июня. Уже почти три месяца, как он умер.

— Слишком долго, чтобы до сих пор оплакивать его. Слезами его не вернешь.

— Ты, как всегда, права, Сетон. Сейчас я верю, что со временем смогу начать забывать. О, Сетон, если бы хоть что-то хорошее случилось со мной! Если бы мои французские родственники хоть что-нибудь сделали, чтобы помочь мне! Ты помнишь, как мы жили во Франции?

— Нелегко забыть самые счастливые дни в жизни.

— То были счастливые дни, Сетон. Я напишу королю… напомню ему.

— А сейчас постарайтесь заснуть.

— Я попробую, Сетон, а утром я напишу моим дорогим друзьям во Францию… моим дядюшкам, моей бабушке, королю — моему деверю… даже королеве-матери.

— Я запомню, — с радостью в голосе произнесла Сетон, — что вы начали оправляться от горя в канун дня святого Варфоломея.