Книга Община Св. Георгия. Роман-сериал. Второй сезон, страница 2 – Татьяна Соломатина

— Не животинам, а тебе, человече! – подшучивал над Иваном Ильичом Владимир Сергеевич Кравченко, справедливо восстановленный в правах и званиях. – Целое хозяйство под началом станет! Командовать будешь конюхами. Работу организовывать. А что дорого, не переживай.

— Оно и верно. Чужие деньги считать – не разбогатеешь. Здоров буду – и денег раздобуду. Но я ж не про то! Я с конями да конюхами с закрытыми глазами работу организую! – огрызался Иван Ильич. – На что мне кругом электричество, словно в теятре?! Лошадям хвосты крутить?

Иван Ильич сплёвывал под ноги. Отчасти он был доволен, хотя про себя иронизировал: ишь, начальник. «Это как же называться такому начальнику над лошадьми, кроме как конюхом? Пущай и старшим. Все крутом нынче начальники, уже простым человеком быть не моги, только начальствуй над кем-нибудь. Каким же началом? Шишком али булатником?»

В бурной молодости заносило Ивана Ильича и в бурлаки. Бывал он в ватаге и водоливом, бывал и подшишельным. Всяким бывал. И у всякого своё имя было, чтобы по прозванию дело различать. «Не надо начальником называться, людей смешить. Хорошо было бурлачить, в молодости силушка молодецкая! Да тяжко! Так каждый день на тягость – довольствие: хлеб, масло, мясо – какая без скоромного сила, хоть бы и пост? Семинаристы, бывало, в сезон ходили, рубали будь здоров, без того не потянешь. Ещё кожен день пай: сахар, соль, чай, крупа, табак. И заработок отменный! Сезон отбурлачишь – зимой лежи на печи, сало топи».

Видал Иван Ильич картину про бурлаков на Волге^[1]. «Оно ж видно, малевальщику на глаз шаромыжники попались. А маляр, видать, из интеллигентов, жалостивый, труда не нюхал. Оно, конечно, всегда человеку человека жалко, ежели не разбираться. А ежели разбираться – ещё жальче. Да только когда артель годная, таких не берут и в халтурщики. Бродяги какие-то беглые, родства не помнящие, а не серьёзная бурлацкая артель. Художник, видно, добрый барин, вон как Сашка Белозерский! Тому волю дай – весь сброд притащит, кто только строителем обзовётся. Хорошо, его батюшка не допустил к переделкам».

— Ты, Иван Ильич, никак боишься электричества? – смеялся Владимир Сергеевич.

Иван Ильич удалялся оскорблённым до глубины души, потому что он и вправду боялся электричества. Свет солнца, свет луны – он понимал. Это естественно.

— Молния тоже так любимый тобой Fiat lux^[2], — окликал вдогонку Владимир Сергеевич.

— Вот и видал я, как ваша молния может обходиться со строениями. Пыщ! – и усё. А потом и нету никакого свету! – едко отвечал Иван Ильич, сопровождая речь красноречивой пантомимой.

— Не боись! У нас всё по уму!

— Дурак дураком погоняет – откуда ж по уму взяться? – бормотал госпитальный извозчик, которого за глаза теперь именовали «начконом». Саша Белозерский ляпнул, сократив «начальник конюшни», и прижилось. И Александр Николаевич теперь страшно боялся, что наружу выплывет авторство «термина», и тогда уж Иван Ильич ему задаст. Потому некоторое время он избегал встреч со своим любимцем и тёрся около рабочих.

— Не нравится мне, Матвей Макарыч, реакция твоих зрачков на свет!

— Барин, подай-ка мне вон ту штуковину.

Ординатор Белозерский бросился подавать. Принимая у него «штуковину», бригадир хмыкнул, в который раз поймав взгляд барина: