Книга Община Св. Георгия. Роман-сериал. Второй сезон, страница 239 – Татьяна Соломатина

— Вера Игнатьевна, вы очень по-божески поступили.

— По-людски я поступила! Всего лишь по-людски. По-человечески. Или даже нет, дьявол! Я поступила всего лишь профессионально: поставила диагноз и рекомендовала лечение.

Когда баркас отчалил, Вера Игнатьевна снова рассмеялась. До слёз!

— Нет, я не понимаю, Владимир Сергеевич, отчего вам не смешно. Могучее здоровье старца, которое не могли сломить войны, богатство, страсти и пороки, пострадало от простых круглых червей, жрущих его заживо! Исключительно потому, что он вообразил себя какой-то Марией Египетской^[98] и отказался даже от редьки!

Впервые за долгое время у Владимира Сергеевича прямые и ясные суждения запорошило налётом сомнения: не совершил ли он ошибку, женившись на женщине, которая его не любит?

Вера Игнатьевна же с лёгкой горчинкой смаковала мысль о том, что дети ей совершенно без нужды.

Стоит упомянуть, что на острове Коневец Вера Игнатьевна и Владимир Сергеевич сходили к Конь-камню. Веру очень позабавило, что на языческое святилище не так давно нахлобучили сверху часовню Арсения Коневского^[99], новгородского чудотворца и основателя Коневского монастыря, чья собственная фамилия никому не известна, а в историю он вошёл под прозвищем, полученным от гранитного валуна.

А на большой земле Матрёна Ивановна мучилась вопросами морали и нравственности, которыми в своё время нисколько не мучился добрый христианин Арсений Коневский, насаждая язычникам свою религию и отбирая их землю.

Нет, вовсе не тем мучилась Матрёна, что зачала «во грехе». Какой там грех, господи! Курам на смех! В двадцать лет, может, и мучилась бы. Но не сейчас. Сейчас она была счастлива тем, что забеременела, и у неё никаких вопросов не возникало. Выносит и родит. Надо бы, конечно, обвенчаться, чтобы всё прилично. Хотя и это, признаться, до одного места. Чай, не монаршие особы, не князья, да сейчас и тем всё можно. Но если обвенчаться до родов, с бумажками для ребёнка всё проще.

Мучило Матрёну Ивановну совсем другое. Она полностью доверяла Асе и потому в операционные дела не лезла с тех пор, как Анна Львовна была назначена старшей операционной сестрой. Но как Аська вышла замуж и временно отлучилась из клиники, Матрёна вернулась к администрированию операционных дел. В силу выработанной профессиональной привычки всё пересчитала и сверила. Раз пересчитала. Два пересчитала. И ещё несколько раз тщательно сверила. И всё выходило, что не набиралось такого количества операций и рецептурных пациентов, насколько поубавились запасы морфия и кокаина.

Матрёна Ивановна сопоставила это с поведением Анны Львовны в последнее время, обругала себя последней дурой (мало ли, что любовь закатная, дела-то никто не отменял!), посамоедствовала, но не слишком (в её возрасте и при её положении это вредно), и стала размышлять, что делать. Необходимо избавить Асю от заразы. Это понятно. Но как с немалым перерасходом обойтись? Довести до сведения Веры Игнатьевны? Нет. До Владимира Сергеевича? С виду разумно. Тем более как Асю лечить без его ведома? А вот как ему сказать такое? Невозможно!

Матрёна Ивановна нанесла визит Анне Львовне, теперь уже Кравченко, застав ту в невозможно хаотичном настроении. Смеясь и плача, та с ходу вывалила на Матрёну Ивановну то, что Владимир Сергеевич неприятен ей как мужчина и она не представляет себе, как с ним можно делать то, что положено делать супругам; и то, что она охотно проделала бы это с Сашенькой Белозерским! Хотя прежде она полагала, что для замужней женщины измена мужу невозможна. Мятежная девственница. Замужняя девственница! Ой, горюшко! Далее говорила про то, что у неё забрали Лялю, потому что мир жесток и несправедлив, а директриса приюта злобная дурища, о чём Анна Львовна не преминула довести до сведения непосредственно самой директрисы.