Книга Община Св. Георгия. Роман-сериал. Второй сезон, страница 243 – Татьяна Соломатина

А её куда ведёт?

Посещала мысль: если родится ребёнок, если он выживет и вырастет, как понять, от какого из Белозерских он? Если старший и младший похожи, как две капли воды. От этого ей становилось и смешно, и стыдно. Больше, конечно, смешно. И как ей быть, если она решится? На свет появится дитя по фамилии Данзайр, к которому князь Данзайр не имеет ни малейшего отношения, поскольку это точно будет Белозерский. Если она останется в Питере, не заметить этого будет невозможно.

Каковы же будут их чувства?!

Вера Игнатьевна не хотела ни одному из них делать больно. Уж тем более – обоим разом. Нет, надо непременно делать аборт! Как можно скорее! Последний вменяемый срок, около двенадцати недель. Времени осталось аккурат добраться до Швейцарии.

Официальным опекуном Полины Камаргиной стал Андрей Прокофьевич. Ему это было просто: полицмейстер, вдовец, человек со средствами и репутацией. Вера уговаривала его не поступать столь опрометчиво, поскольку единство психики Полины Камаргиной серьёзно нарушено. Андрей Прокофьевич сделал красноречивое лицо:

— У кого не нарушено? Вера Игнатьевна, я обещал её отчиму позаботиться о ней. И я выполню своё слово. Сын взрослый, в Россию не собирается. Анастасия… ты знаешь. Осталась младшая дочь, и у неё есть только гувернантка. Полагаю, сестра-ровесница ей не повредит. Кроме того, я почему-то не могу поступить иначе.

— Ты не хотел удочерять собственную внучку! – взорвалась Вера. – Зато берёшь ответственность за чужую девчонку!

— Неисповедимы пути Господни, – пожал плечами Андрей Прокофьевич. – Моя внучка нынче дочка своей бабушки. И я не знаю, будет ли психика дитяти моей дочери от моего сына едина. Я ничего не думал, Вера, ни тогда, ни сейчас. Я просто не смог оставить сиротой Полину, как не смог принять слишком свою кровь. Думать я отныне себе положил только на службе. И то разве в случае крайней необходимости. Что и тебе настоятельно рекомендую. Мы слишком много думаем, от того многие из наших бед. Руководствуйся я чувством, я бы двадцать лет назад схватил Лару и сбежал бы с ней в Америку. Хоть в Северную, хоть в Южную. И был бы счастлив. Я чувствовал тогда, да и сейчас чувствую, что это правильно. Но я слишком много думал. Казалось бы, теперь ты знаешь, что дума – это трагифарс! И думы стоит разгонять! – ухмыльнулся Андрей Прокофьевич.

— Эк тебя волей божьей нахлобучило, – печально пошутила Вера.

— Слишком поздно я понял, Вера, что свобода воли и воля божья не противоречат друг другу. Это, собственно, одно и то же. Мы сами противоречим своей свободе воли, соответственно – воле Божьей. Сейчас твой разум спорит с твоими чувствами. Я не знаю, о чём. Но нутром чую, что это так. Мой разум обыграл мои чувства. Что из этого вышло, ты знаешь.

Александр Николаевич Белозерский был невероятно занят в эти месяцы. Он великолепно обустроил акушерскую службу, показав себя отличным администратором. Выделил несколько коек в отдельное крыло: туда госпитализировали температурящих, пьяных, имеющих высыпания и тех, у кого воды давно излились. Провёл успешные испытания родильной кровати, взял патент. Нанял троих докторов, одной из которых была опытная женщина-врач из Керчи Черномордик-Гинзбург, которую рекомендовала профессор Данзайр.