Книга Дорога радости и слез, страница 43 – Донна Эверхарт

Мы продолжили поиски. Поскольку мне не требовалось постоянно понукать сестру и твердить: «Давай, Лейси, копай!», я заключила, что, скорее всего, ей доставляло удовольствие копаться в земле.

Мама нашла две картофелины. Я отыскала две-три гнилых, а потом еще одну, которую, по всей видимости, проглядели в прошлом году. Она была твердой как камень и формой напоминала шишку. Гнилые клубни мы складывали в другую кучу, подальше от нас. Пахли они ужасно. Я сказала маме, что можем сжечь их, когда закончим. После того как мы закончили с одной грядкой, у нас имелось уже шесть картофелин. Что ж, это лучше, чем ничего. Нас дожидалась еще одна грядка. Мы снова принялись копаться в земле, медленно продвигаясь вперед. Время от времени я поглядывала на маму. Она была вся перемазана в грязи, въевшейся в ее кожу, отчего создавалось впечатление, что она старательно извалялась в старом кострище.

— Господи помилуй, – мама разогнулась и протянула руку, чтобы растереть поясницу.

Я решила сделать на минуту перерыв и последовала ее примеру. Размяв поясницу, я согнулась снова. Вышло солнце, но поднявшийся северный ветер наглым воришкой украл у нас часть тепла. Я не сомневалась, что где-то высоко в горах уже начали желтеть листья, однако сейчас предвкушение красот, что сулила нам осень, мешалось со страхом перед грядущими холодами.

Вдруг со стороны тропы раздался совиное уханье, а за ним и свист. Папин сигнал! Мы с мамой тут же вскочили, а Лейси осталась стоять на четвереньках, кидая комья земли через плечо, слово ищейка, разыскивающая закопанную кость. Я потыкала сестру в плечо. Она остановилась и, прищурившись, подняла на меня взгляд.

— Вставай, Лейси! Папа вернулся!

Даже не оглядываясь на нее, я припустила галопом в сторону тропы. Мне ужасно хотелось увидеть братика. Он сидел у папы на руках. Я становилась, чтобы посмотреть на выражение лица Сефа, когда он нас увидит. Он заерзал, желая слезть, и, когда папа опустил его на землю, малыш припустил что было духу. Я никогда не видел, чтобы ребенок бегал с такой скоростью или так широко улыбался. Сеф завопил и, хотя это казалось уже невозможно, помчался еще быстрее. Мама опустилась на колени, и он врезался прямо в нее.

Сеф был так рад, что вцепился черными от грязи ручонками ей в щеки и заголосил:

— Мама! Мама!

Мама принялась осыпать его лицо поцелуями. Она была настолько этим поглощена, что не обратила внимание на то, что еще папа держит в руках. Но я-то это увидела! Здоровенный окорок. Лицо папы расплывалось в широкой, от уха до уха улыбке. Он терпеливо дожидался, пока мама с Сефом не насытятся друг другом. Наконец, мама отпустила малыша и отерла слезы, выступившие у нее на глазах. Папа подошел к ней и так крепко сжал в объятиях, что у мамы перехватило дыхание.

Кивнув на Сефа, цеплявшегося за мамино платье, он сказал:

— Всю дорогу только и донимал меня вопросами: «А мама дома?», «А Уолли дома?», «А Лейси дома?». Снова и снова.

Возвращение Сефа стало своего рода последним мазком художника, завершающим картину. Наконец, вся наша семья была снова вместе.

— Овсянка с подливкой и ветчина! Как вам это нравится? – спросил папа, отсалютовав окороком.

Мама разинув рот уставилась на окорок, словно отродясь не видела ничего подобного.