Книга Под мраморным небом, страница 196 – Джон Шорс

Четыре служанки понесли меня в самое сердце гарема. В глубине этого лабиринта находилась общественная купальня, где меня и оставили одну. Купальня искрилась как огромный драгоценный камень. Стены и потолок украшали тысячи миниатюрных зеркал. Окон не было, дверь была плотно закрыта. Светила единственная лампа, но ее сияние, отражавшееся от зеркал, слепило. По мраморному каналу в купальню поступала свежая речная вода. Лежа на гранитной скамье в полубессознательном состоянии, я смотрела, как порхают на водной ряби звездочки.

Дверь отворилась, и меня окружили немолодые женщины; этих женщин я не видела много лет. Это были танцовщицы, некогда развлекавшие моих родителей, но, по всей видимости, позабытые Аурангзебом. Самые старшие по возрасту и положению наложницы хорошо меня помнили. Я никогда не думала, что они симпатизируют мне, но сейчас они суетились возле меня так, будто я была их собственной дочерью. Мой вид привел их в содрогание, ведь я сильно постарела, была худа и грязна.

Эти женщины спросили меня про отца, и я сказала, что он умер в покое. Потом последовали вопросы о том, чего бы я желала, и я заплакала, зная, что после похорон Аурангзеб вновь отправит меня в камеру. А ведь свобода была так близко. Я не представляла, как выдержу заточение в одиночестве.

То, что произошло потом, прямо-таки ошеломило меня. Эти женщины, которых я никогда не воспринимала всерьез, стали планировать мой побег. Они раздели меня, стали намыливать и тереть мочалками, а сами говорили о взятках, тайных тропах, лодках, лошадях, каких-то верных людях. Говорили быстро, я едва поспевала за ходом их мыслей.

Женщины облачили меня в простую, но чистую одежду. Я вглядывалась в лицо каждой из них по очереди. Все они, насколько я помнила из детства, редко покидали гарем. Они никогда не обсуждали вопросы политики и власти, а только смеялись, отдыхали и совершенствовались в своих искусствах. Когда-то я считала их слабыми и теперь просила у них прощения. Как же неправа, как глупа я была! К моему удивлению, наложницы отмахнулись от моих извинений. Они квохтали по-старушечьи – непринужденно разговаривали и никого не слушали. Я спросила, почему они готовы так рисковать ради меня.

— Многих из нас, живущих в этих стенах, когда-то спасла твоя мать, госпожа, – объяснила самая прямодушная из женщин. У нее было жутко обезображенное лицо, напоминавшее начавшую плавиться восковую маску.

— Она вас спасла? – едва слышно вымолвила я.

— Моя мама когда-то шила тебе одежду, – ответила она, бережно расчесывая мои волосы. – И твоим братьям тоже.

— Я ее знала?

— Ты тогда была совсем маленькой. Я и сама была не старше тебя, когда наш дом загорелся и в пожаре погибли мои родители. Я умерла бы на улице, если бы твоя мама не привела меня сюда. Она заплатила за то, чтобы меня обучили музыке. И я стала играть на музыкальных инструментах. Конечно, из-за своего уродства я не могла играть для знатных господ, но со временем я стала обучать своему искусству юных девушек. И иногда выступала перед вашей семьей.

— Я помню, – проговорила я, вспоминая вечера на берегу Ямуны, восхитительные вечера, когда мы слушали, как чудесно играет на ситаре девушка с обезображенным шрамами лицом. Пока я все глубже погружалась в свое прошлое, в купальню вошли два тщедушных евнуха. Они быстро скинули с себя свои нарядные халаты и надели грязную одежду. Одна из женщин обмазала жиром лицо каждого евнуха.