Книга Графиня Оболенская. Без права подписи, страница 100 – Айлин Лин

* * *

Ратманов вышел на крыльцо в ту самую минуту, когда мы со Звонарёвым подошли к ступенькам. Посмотрел на меня и сдавленно крякнул.

— Это что же такое, Борис Елизарович? — негромко уточнил он, не сводя с меня глаз.

— Так надобно, Андрей Львович, — невозмутимо ответил Звонарёв. — Моему, к-хм, племяннику Никите лучше в таком виде быть.

Андрей Львович смерил меня ещё раз недоумевающим взором, дёрнул плечом и буркнул:

— Что ж, смотришься, как настоящий пацан. Могли бы и заранее предупредить, чтобы я вот так глаза не пучил. На усы твои особливо.

— Не пучьте, а то могут и отлететь, — не удержалась я.

Уголок его рта дрогнул в улыбке.

До набережной шли молча. Декабрьский вечер накрыл город быстро, и не так давно светло-серое небо вдруг сделалось тёмно-свинцовым. Фонари горели мутными жёлтыми кругами. Под ногами поскрипывал мелкий снег, с реки тянуло пронизывающим холодом. Ратманов шагал широко, держа руки в карманах. Звонарёв пристроился рядом со мной слева, как бы ненароком принимая на себя часть ветра.

Стройка открылась не вдруг: сперва показались тёмные сараи у берега, потом высокие штабеля досок и брёвен, затем леса, обнимавшие правый береговой устой, и лишь под конец — сам мост, недостроенный, с пролётами, уходившими в сумеречную мглу над водой. За год Горчаков успел продвинуться дальше, чем мне хотелось бы: развернул площадку, свёз материалы, поднял устой… Отцовский замысел уже читался в силуэте.

Рабочий день давно кончился. На площадке было почти пусто. У дозорной будки нас окликнули. Из-за угла шагнул пожилой караульный в овчинном тулупе. При виде Звонарёва он не удивился, видно, его предупредили. Борис Елизарович поздоровался с ним по имени, сунул в ладонь монетку, блеснувшую серебром и негромко сказал, что «господам инженерам надобно взглянуть на устой перед завтрашним днём». Сторож поворчал для порядка, ещё раз на нас покосился, и всё же посторонился.

— Только недолго, — буркнул он. — Ежели десятник нагрянет, я вас не видывал.

Мы осторожно прошли вперёд и остановились у крайнего устоя. Я шагнула ещё ближе, встала так, чтобы косой свет фонаря лёг на кладку. Присела на корточки и несколько мгновений пристально в неё всматривалась. Трещина шла не по поверхности, не мелкой сеткой усадки, какой иной раз покрывается свежая кладка, а поднималась от нижней части вверх, вдоль растворного шва, уже чуть разошедшаяся посредине.

— Борис Елизарович, — негромко позвала я.

Звонарёв подошёл, вынул перочинный нож и осторожно провёл лезвием по краю. Раствор под ножом крошился легко…

— Однако… — пробормотал он, насупившись.

— Нехорошо, да, — согласилась я. — Совсем нехорошо.

Ратманов молча опустился рядом с нами. Коснулся кладки, растёр между подушечками пальцев серую крошку и выдал без колебаний:

— Раствор дрянной.

— Да, — кивнула я. — Или цемент не тот, или извести переложили, а скорее, намешали всего разом. Посмотрите, как он ведёт себя по краю.

— Именно, — крякнул Андрей Львович, — устой ещё не принял настоящей работы, а кладка уже пошла, — и одним движением резко выпрямился.

— Будь это стенка при амбаре, можно было бы ругнуться и забыть, — покачал головой Звонарёв. — Но тут устой принимает нагрузку, держит берег и передаёт на основание всю тяжесть пролёта. Если он уже даёт такую трещину, дальше станет только хуже, — он вновь провёл ножом по кромке шва и мрачно бросил: — А мороз довершит начатое. Вода войдёт, схватится, распрёт ещё шире.