Книга Графиня Оболенская. Без права подписи, страница 117 – Айлин Лин

— Выходит, не подтвердились, — эхом откликнулся Ратманов.

— Именно. А что до того, что вы, по вашим словам, видели здесь девятого декабря вечером… — Бажанов развёл руками. — Темень да фонарь не лучшие спутники в эдаком непростом деле. Всем нам иногда случается принять одно за другое. Вам привиделось, Андрей Львович. Но вы подали заявление с лучшими намерениями, разумеется.

— Как скажете, — усмехнулся Ратманов.

— Да, именно таково мнение комиссии, — важно кивнул Бажанов, и секретарь тут же подал ему бланк акта. Бажанов подписал не глядя. За ним расписались Сомов и Мишин. Панкратов приложил руку последним, размашистым росчерком, будто завершал не осмотр, а удачную сделку.

Пролётки одна за другой тронулись с места.

Ратманов остался у будки один. Ветер с реки усилился. Не обращая внимания на горящую кожу лица, он сунул руку в карман шубы и нащупал сложенную вчетверо расписку о приёме образцов. К обеду лаборатория должна выдать заключение. И тогда сюда явятся уже совсем другие люди.

Что ж, всё прошло как по нотам. Горчаков до сего дня был плотно занят мостом: заметал следы, выяснял состав комиссии, говорил с нужными людьми, подмазывал кого надо. Дело Оболенской он скинул на адвоката, — и просчитался. Первое слушание об отмене попечительства завершилось для неё удачно.

— Мне и привиделось, — повторил Ратманов себе под нос и хрипло рассмеялся. — Хах, бывает и так, что поздним вечером при керосиновом фонаре видишь вернее, чем ясным утром в присутствии комиссии.

Кривя губы в злой усмешке, он натянул перчатки, поднял воротник повыше и широкими шагами пошёл прочь со стройки.

Интерлюдия

Алексей Дмитриевич сидел за столом и перебирал счета по мосту.

В камине потрескивали поленья. В латунном подсвечнике догорала уже третья за день свеча; от окна неприятно тянуло холодом. За тонким стеклом сыпал мелкий снег, едва различимый на фоне тёмного Фонтанного переулка.

Перед князем лежал акт осмотра, заверенный всеми подписями.

Тепляки установлены надлежащим образом, нарушений не обнаружено, работы ведутся в порядке, заявителю, профессору Ратманову, отказано в приостановке за отсутствием оснований. Бумага была составлена как положено.

Рядом лежали счета, смета на дополнительный лес для тепляков, записка от подрядчика по металлу и короткое напоминание из казённой палаты о сумме, подлежащей выдаче по окончательной приёмке. Горчаков, не торопясь, перевернул последний лист, задержался на нужной цифре и усмехнулся.

Комиссия вышла дорогой, что правда, то правда. Зато всё не зря. Четыре тысячи ушли по правильным рукам, ещё кое-что разошлось помельче, но взамен он получил то, что ценил больше денег, — время. До весны стройка прикрыта. А после он заберёт окончательный расчёт, вернёт залог, а там уже можно будет и подумать о выезде из страны…

В дверь постучали.

— Войди.

Это был Андрей. В руке он держал бокал — по виду не первый. Сюртук расстёгнут, взгляд беспокойный, на щеке лёгкий румянец.

— Отец.

— Ну?

— Я пришёл поговорить.

— Садись.

Сын сел не сразу. Постоял у каминной решётки, протянув ладонь к теплу, потом всё же опустился в кресло напротив. Отпил. Князь молча ждал, глядя на сына поверх бумаг.

— Отец, давай сейчас.

— Что сейчас?

— Уедем пока всё гладко. Сядем на заграничный поезд с Варшавского. К четвергу будем в Берлине, к субботе в Бадене. Денег у тебя на руках достаточно. Здесь всё и без того уже начало смердеть. Чего ждать?