Книга Терновый венец для риага, страница 74 – Юлия Арниева

— Эдин говорит, на восточном участке рва стенки осели ещё на ладонь, — произнёс он, отпивая из кружки.

— Знаю, — кивнула я, усаживаясь за стол. — Надо подсыпать камень снизу, прежде чем класть следующий ряд.

— Я так и сказал. Он не согласился.

— Эдин никогда ни с кем не соглашается с первого раза, это у него вместо приветствия.

День пошёл своим чередом, и чередом этим был грохот, пот и ругань. Двор превратился в муравейник: скрипели телеги, гружённые камнем из старой каменоломни, ржали кони, и Эдин, осипший ещё с утра, орал на работников так, что его было слышно у самых ворот, а те огрызались в ответ, впрочем, беззлобно, потому что к его крику все давно привыкли и воспринимали его как часть пейзажа, вроде ветра или дождя.

Мы с Коннолом работали рядом, сходясь у рва или у ворот по делу и расходясь снова, обмениваясь короткими фразами о камне, о брёвнах, о скобах, запасах продовольствия, и со стороны это выглядело ровно так, как должно было выглядеть: два риага, занятые общим делом.

Ближе к вечеру, когда последние телеги въехали во двор и работники, шатаясь от усталости, потянулись к очагу отогреваться, Коннол подошёл ко мне у ворот. Лицо его было серьёзным, и по тому, как он понизил голос, оглянувшись на дозорных, я поняла, что речь пойдёт не о скобах.

— Один из дозорных с северного холма говорит, что третьего дня видел двух всадников на объездной дороге. Со стороны земель Торгила. Ехали не по тракту, а по старой тропе через лес, той, которой местные пользуются, когда не хотят, чтобы их заметили.

По позвоночнику скользнуло что-то холодное и вечернее тепло, накопленное за день работы и воспоминаниями о ночи, разом схлынуло, уступив место знакомому, цепкому холодку настороженности.

— Разведчики?

— Может, торговые люди, — Коннол помолчал, глядя на потемневшее небо. — Но торговые люди не ездят объездной.

— Дозоры усилил?

— С сегодняшней ночи. По двое на каждой башенке, и Кормака с Лорканом отправил на объездную, проверить тропу и поискать следы.

Мы постояли молча у ворот, глядя на тёмную равнину, над которой первые звёзды пробивались сквозь рваные облака тускло и неохотно, будто сомневаясь, стоит ли вообще показываться в такую ночь. Ветер тянул с запада сыростью и чем-то ещё, неуловимым, тревожным, похожим на предчувствие.

Кормак и Лоркан вернулись на четвёртый день, когда солнце, едва перевалив через макушки голых деревьев, уже клонилось к закату, подкрашивая низкие облака в грязно-рыжий цвет. Я услышала их раньше, чем увидела: тяжёлый стук копыт по подмёрзшей грязи, хриплый окрик Кормака у ворот и ответный свист дозорного с башенки. Выбежав на крыльцо, я увидела двух всадников, забрызганных грязью по самые плечи, и между их лошадьми, привязанного к седлу Кормака длинной верёвкой, спотыкающегося и хрипящего, шёл человек.

Руки его были стянуты за спиной сыромятным ремнём, голова опущена, из разбитой губы сочилась кровь, размазанная по подбородку бурой коркой. Молодой, лет двадцати, может чуть старше, в потрёпанном кожаном жилете и штанах, заляпанных глиной, не воин, судя по тщедушному сложению, скорее следопыт или охотник, из тех, кого нанимают за мелкую монету бегать по лесам и высматривать чужие секреты.

Коннол вышел из кузницы, где провёл полдня с кузнецом, обсуждая скобы для частокола, и, вытирая на ходу руки промасленной тряпкой, остановился у крыльца рядом со мной. Лицо его, и без того суровое после бессонной ночи, которую мы провели, перечерчивая карту дозорных маршрутов, стало жёстче, когда он разглядел пленника.