Книга Терновый венец для риага, страница 82 – Юлия Арниева

— Спасибо, Уна, — сказала я.

В покоях было холодно, камин еле теплился, и я подбросила пару поленьев, глядя, как огонь лениво лижет сухую кору, разгораясь нехотя, будто даже огню в эту ночь не хотелось торопиться. Коннол пришёл поздно, когда башня уже затихла, и закрыл за собой дверь без стука. На нём была кольчуга, и когда он стянул её через голову и бросил на лавку, металл звякнул о дерево, и звук этот, будничный, деловой, отозвался во мне такой тоской, что я отвернулась к окну, стиснув зубы.

Он подошёл сзади и обнял, молча, обхватив руками, притянув к себе так, что моя спина прижалась к его груди, и я чувствовала, как бьётся его сердце за моей лопаткой, быстрее, чем обычно, и руки его, обнимавшие меня, были крепче, чем обычно, и в этой крепости хватки, в том, как он уткнулся лицом мне в шею и замер, вдыхая запах моих волос, было всё, чего он не произносил вслух.

— Не говори «если», — прошептала я, накрывая его руки своими.

— Не буду, — глухо отозвался он мне в шею.

— Обещай, что не полезешь в первый ряд.

— Не могу.

— Коннол...

— Не могу, Киара. Если мои люди увидят, что я стою за их спинами, они не будут драться за меня. А мне нужно, чтобы дрались.

Я развернулась в его руках, лицом к лицу, и взяла его лицо в ладони, как он брал моё в ту первую ночь, когда поцеловал. Щетина колола пальцы, скулы под кожей были горячими, и глаза его, серые, усталые, с покрасневшими от бессонницы белками, смотрели на меня с таким выражением, от которого хотелось плакать и одновременно никогда не отпускать.

— Тогда обещай, что вернёшься, — сказала я, и голос мой сорвался на последнем слове.

— Обещаю, — ответил он, и я знала, что он не имеет права это обещать, и он знал, что я это знаю, но мы оба сделали вид, что обещание чего-то стоит, потому что в ночь перед битвой вера в слово стоит дороже железа.

Он поцеловал меня, и поцелуй этот был другим, не жадным, не требовательным, не обжигающим, а медленным, бережным, горьким, как полынный настой, которым поят больных, зная, что горечь лечит. Он целовал меня так, будто запоминал, будто складывал ощущения про запас, на случай если завтра не будет завтра, и от этой бережности, от этого сдержанного отчаяния, спрятанного в нежности, по щекам моим потекли слёзы, первые за всё время в этом мире, и я не стала их вытирать, потому что руки были заняты — они обнимали его.

Мы легли, и в эту ночь между нами не было ни расстояния, ни молчания, ни засовов, ни стен. Его руки, которые завтра будут держать меч, сейчас скользили по моей коже так, будто я была единственным, что стоило касания на всём белом свете, и мои руки, которые завтра будут подавать лучникам стрелы, сейчас обхватывали его шею, его плечи, его спину со шрамами, которые я знала наизусть, как знают молитву, повторённую тысячу раз. Мы были тихими, почти беззвучными, потому что за тонкими стенами спали люди, которым завтра идти в бой, и единственными звуками в комнате были сбившееся дыхание, шорох шкур и негромкий стон, вырвавшийся из моего горла, когда он прошептал моё имя так, будто оно было молитвой.

Потом мы лежали, переплетясь, мокрые, разгорячённые, и его рука привычно покоилась на моей талии, а моя голова на его плече, и я слушала, как замедляется его дыхание, как успокаивается стук его сердца под моим ухом, и думала о том, что за стеной, на холме, горят чужие костры, и завтра на рассвете оттуда придут люди с мечами и тараном, и этот человек, который сейчас держит меня так бережно, будто я хрупкая, выйдет им навстречу, и я ничего не могу с этим поделать, потому что в этом мире мужчины выходят навстречу мечам, а женщины провожают их и ждут, и единственное, что мне остаётся, — сделать так, чтобы ловушки, которые мы расставили, сработали, и ему было к кому возвращаться.