Книга Голубой ключик, страница 105 – Лариса Шубникова

— Правда? — Софья забыла все свои волнения и лукаво улыбнулась, склонив голову к плечу. — Тогда мне калач и сбитня горячего.

— Изволь, — он кивнул. — Весь лоток?

— Весь, — она захохотала. — Детишек угостим, скажем, от Мороза Ивановича.

— Воля твоя, — он лихо заломил шапку и подмигнул.

— Ну так ступайте, — она указала муфтой на торговцев. — Или так и будете стоять и смотреть на меня?

— Гонишь?

Софья задумалась, поняв, что не хочет отпускать его даже на миг: ей нравился его взгляд, его улыбка и то, как горячо глядел на нее.

— Вы глаз с меня не сводите, — кокетливо улыбнулась Софья. — Хороша я? Признайтесь.

— Не знаю, что и ответить.

— Ну вот опять, — она всплеснула руками. — Как говорить, так вы сразу лешим делаетесь. Скажите, что хороша, что лучше меня никого нет.

— Ты и сама это знаешь, — Бартенев подошел близко. — Да, красавица, да, лучше тебя нет. Но одного ты не знаешь, и вот о том я тебе расскажу. Ты как Голубой ключик, синичка. Что б не случилось, всегда будешь дарить теплом. Рядом с тобой никто и никогда не замерзнет. Мне улыбнулась удача, ты выбрала меня. Видно, простил Господь все мои грехи и тобой наградил.

— И ты будешь всегда любить меня? Даже когда я стану совсем старой и некрасивой?

— Всегда.

— Экий ты неделикатный, — Софья опустила личико, стараясь не выдать своего волнения после его признания. — Сказал бы, что я всегда буду хороша собой.

— Обещаю, что научусь вдохновенно лгать, — он ехидно улыбнулся.

— Дикарь, право слово, — барышня топнула ножкой. — Назло тебе не состарюсь.

— Сделай милость, сдержи слово, — Бартенев подмигнул и ушел за калачами, оставив Софью среди толпы, какая веселилась возле ёлки. Вскоре послышался восторженный писк детворы и крики: «Дед Мороз!»

Софья обернулась, увидав как ставят под ёлку большого тряпичного Карачуна в синей долгой шубе и с румяными щеками, а рядом с ним маленькую куколку в белом платьице с синими глазками, светленькой пеньковой косой и веточкой в руке.

— Кострома*! — запищали детишки, а вслед за ними и все те, кто собрался на площади.

— Угощайся, синичка, — Бартенев подошел неслышно и протянул ей калач. — Горячий, согреешься.

— Смотри, Алёша, обреченицу под ёлку поставили. Кто ж догадался?

— Я, — Бартенев откусил от ее калача, какой она крепко держала в руке. — Подумал, пусть и о жертвах помнят.

— И деда Мороза ты? — Софья просияла.

— Вчера Семёну приказал, он и расстарался.

Она больше ничего не сказала и не спросила, стояла рядом с Бартеневым и с удовольствием ела немудреное угощение, глядя на веселых людей, на ребятишек, что с воплями носились возле ёлки, срывая с веток пряники и орехи. Софья чувствовала счастье и удивлялась тому, что смогла поймать этот миг. Она знала наверно, что запомнит этот день надолго.

— Алёша, мне пора, — она опомнилась, когда услыхала колокольный звон. — Верочка будет сердиться, да и дядюшка не похвалит за побег.

— Завтра уеду в Кинешму по делам, вернусь вскоре, — Бартенев поморщился. — Не хочу тебя отпускать.

— Так... — Софья вздрогнула и сморщилась: шею под косой обожгло и сильно.

— Вот же... — и Бартенев скривился, но встрепенулся и засучил рукав. — Синичка, метка пропала.

— И меня обожгло, — барышня потрогала шею. — Алёша, миленький, неужели Карачун отпустил нас?