Книга Голубой ключик, страница 106 – Лариса Шубникова

— Отпустил, — Бартенев счастливо улыбнулся. — Принял наш подарок.

— И что теперь? — она растерянно смотрела на Алексея.

— Что? — он огляделся, после склонился к Софье и оставил на ее губах короткий поцелуй. — Меня ждать.

— А вдруг потеряешься по дороге? — барышня нервно засмеялась, не в силах поверить в счастливое избавление от Стужи.

— Даже не надейся, синичка, — Бартенев широко улыбнулся. — От такой красавицы никуда не денусь.

— Вдохновенно лжете? — захохотала барышня.

— Изо всех сил стараюсь, — засмеялся и Алексей.

---

Кострома — Название города — Кострома — по одной из версий, город носит имя языческой богини, которая послужила прообразом для сказочной Снегурочки. В славянской мифологии Кострома — богиня весны и плодородия. С её культом были связаны обряды «проводов Весны» и «похорон Костромы», которые устраивали в первой половине июня — они символизировали переход от весны к лету. Обычно в этих обрядах сжигают или закапывают в землю соломенное чучело, символизирующее Кострому, но есть и менее грустный вариант — когда богиню олицетворяет закутанная в белое молодая девушка с дубовой веткой в руках.

— Ну что там, Никита? — Бартенев приподнялся в открытом возке, глядя на церковь. — Есть кто? Софья не простит мне опоздания.

— Алёшка, уймись! — Куломзин стянул шапку с головы, подкинул ее высоко и засвистел. — Праздник нынче, а ты лоб наморщил! Таким лешаком к невесте пойдешь? Эдак она сбежит из-под венца. Улыбнись, друже, развеселись!

Бартенев постарался выглядеть спокойным, однако, мысли тому не способствовали: ночью думал о Софье, о том, как непросто будет ей — юной — ужиться с ним. Он тысячу раз проклял свои лета, о каких она часто шутила, опасаясь несогласия меж ними в супружестве. Алексей догадывался, что все тревоги лишь плод его фантазии, но отринуть не мог, позабыть — и подавно.

Бартенев верил в свои чувства, но уверенности в Софье не ощущал, понимая, что влюблена в него оттого, что предстал перед ней героем и спасителем. Он прекрасно знал легкость натуры своей невесты, подозревал в ней ветреность, присущую юности, и совсем не хотел думать о том, что вскоре наскучит ей. Притворяться он не умел, знал, что не сможет изменить своего характера: вдумчивого, обстоятельного и, быть может, пресного.

— Софья, ты знала, за кого идешь, — шептал себе под нос Бартенев, глядя на церковь, что на Русиной улице, на гостей, собравшихся, чтоб своими глазами узреть венчание, о каком давно уж судачили в Костроме; шутка ли, сам Щелыковский леший, у которого золота некуда девать, женится на небогатой Петти. Впрочем, говорили и о том, что красота невесты суть есть главное ее приданое, в том соглашались и ничего дурного не видели.

— Алёшка, чего замер? — смеялся Никита. — Выходи, приехали.

Бартенев встрепенулся, поняв, что возок уж встал перед церковью, а он того не заметил, глубоко задумавшись. Пришлось подняться, поклоном приветствовать гостей и тех, кто пришел поглазеть на свадьбу.

— Давай, давай, — понукал Куломзин. — Встань тут, дождись сватов.

Бартенев неподвижно стоял там, куда определил его Никита, ожидая Кадникова и Юсупова, какие чинно выходили из богатой колымаги. Он время от времени бросал взгляды на дом Глинских, что стоял рядом с храмом, примечая все: суету у ворот, нарядного и благостного Герасима, снег на заборе и даже пушистую кошку, какая пропетляла меж сугробов и юркнула за угол.