Книга Голубой ключик, страница 109 – Лариса Шубникова

— Забудь. Не вспоминай дурного, иначе рассержусь.

— Я все равно не испугаюсь, — она лукаво улыбнулась. — Надо попрощаться. Вон уж и Верочка зовет.

Через время, когда последний гость покинул переднюю, Софья прислонилась плечом к стене и обернулась к Бартеневу:

— И кто сказал, что ассамблеи — это весело? Сутолока, пустословие и никакой радости, — она улыбнулась. — Я так проголодалась.

— Приказать подать? — Бартенев скинул богатый камзол и бросил его на перила лестницы.

— Нет, — Софья чуть смутилась. — Алёша, дай мне немного времени, я...

— Я дам тебе все, что ты пожелаешь, — он шагнул к ней и крепко обнял. — Откуда печаль в глазах, синичка?

— На свадьбах принято плакать, — она вздохнула и прижалась щекой к его груди.

— Устала? — Бартенев прикоснулся губами к виску жены.

— Нет, — она зажмурилась и улыбнулась. — Отпустишь меня ненадолго? Я скоро.

Алексей не посмел удерживать ее, смотрел как легко она поднимается по лестнице, а после ушел в свои покои, где поджидал его верный Семён; тот подал умыться, помог переодеться и тихо ретировался, притворив за собой дверь.

Бартенев бродил по покоям, стараясь унять волнение, такое непривычное и такое будоражащее. После вздрогнул, когда дверь приоткрылась и на пороге показалась...Настасья:

— Софья Андревна велели, — служанка поставила на столик поднос с закусками и чарками.

— Ступай, — в Бартеневе закипал гнев, порожденный обидой: Софья не торопилась к нему.

— Долгия лета, — пролепетала Настя и выскочила за дверь.

— Долгия лета ожидания, — проворчал Алексей и нахмурился. — Ладно, пеняй на себя.

Он ринулся к двери, распахнул ее и столкнулся с Софьей; та стояла, опустив голову и крепко зажав в кулачке ворот шлафрока.

— А я вот... — она замялась.

Бартенев не вынес ни своего волнения, ни ее:

— Я очень рад тебе, — заговорил быстро и горячо. — Когда бы ты ни пришла, я всегда буду рад тебе.

— Я знаю, только... — ее щеки покрылись румянцем.

— И я знаю, — Бартенев подхватил ее на руки и понес к себе.

— Алёша, отчего же ты сердишься? — Софья обнимала его за шею теплыми руками.

— Не сержусь, — он усадил ее на постель и потянулся снять бархатные башмачки. — Ты не спешила.

— Я торопилась, как могла, — Софья принялась оправдываться.

— А я ждал, сколько мог, — Бартенев взял ее за пятку. — Маленькая.

— Щекотно, — они поморщилась.

— Синичка, — Алексей не справился с собой, утратил сдержанность и оставил жадный поцелуй на ее шее. — Об одном прошу, не бойся меня.

— Я не боюсь, — она потянулась к его волосам, запуталась пальчиками в смоляных прядях.

Бартенев прислонился лбом к ее лбу, вдохнул чарующий запах фиалок и позабыл себя; его поцелуй отнял у нее возможность говорить, а ее ответный порыв — лишил его рассудка; легкий ее шлафрок полетел на пол, вслед за ним — шелковая рубаха. Он чувствовал ладонями теплый атлас ее кожи, жадно упивался ароматом ее тела и жаркими смелыми поцелуями, которые она дарила ему. Он увяз в сладости ее любви, готов был задохнуться и погибнуть в ее объятиях. Она же отдавалась его любви, самозабвенно и радостно, но вскоре дернулась и сжалась, и Бартенев принялся возвращать долг за боль, которую причинил. Он шептал ей о своей любви, осыпал поцелуями и снова шептал, она обнимала и слушала, прикрыв глаза и нежно улыбаясь. Он заставил ее забыть о боли, а она в ответ едва не погубила его пылкой страстью.