Книга Голубой ключик, страница 110 – Лариса Шубникова

Много время спустя, когда обессиленный Бартенев потянулся обнять Софью, она со смехом сказала:

— Оказывается, ты умеешь быть красноречивым.

— Приходи почаще, синичка, — он поцеловал влажный ее висок и зарылся лицом в ароматные светлые локоны. — Мое красноречие буйно цветет только рядом с тобой.

— Может, мне и вовсе не уходить? — она провела ладошкой по его груди.

— Думаешь, я отпущу? — ответил и снова потянулся к ней.

* * *

Колокол Ильинского храма, что на Русиной улице, громко звякнул. Звон его полетел по Костроме, добрался до Московской и ударился о стену большого дома Бартенева, разбудив хозяина.

— Софья... — сонно пробормотал Алексей, протянув руку.

— Я еще немножко посплю, — едва слышно отозвалась Софья, обхватив его ладонь теплыми пальцами. — Я совсем немножечко...

— Спи, синичка, — Бартенев открыл глаза и повернулся к жене. Он хотел, чтобы она проснулась, и он стал первым, кого она увидит этим утром.

Софья не подвела его и теперь: приоткрыла глаза, улыбнулась и поцеловала его в плечо.

— Я тебя утомил? — спросил, улыбнувшись.

— Я не стану упрекать тебя за это, — Софья присела на постели и сладко потянулась. — Прикажу подать тебе умыться и завтракать...

— Не уходи, — Бартенев ухватил ее за локон.

— Но...

— Не уходи.

---

Игристое и пряники — в старину жених и невеста принимали свадебных гостей вместе, угощая игристым и медовыми пряниками.

Кострома, начало декабря, 1743 год

Мари очнулась от тревожного сна, присела на постели отдышаться, после откинула от лица смоляные волосы и подняла голову, глядя из-под долгих ресниц на Казанскую икону Божией Матери. Темные локоны барышни прилипли к вискам, облепили стройную белую шею и легли на плечи жарким кружевным платком.

— Господи, спаси и сохрани. Один и тот же сон. Да сколько ж можно? — девушка перекрестилась, вздохнув легче, а после встала с постели и крикнула служанку, какая не замедлила явиться: принесла хозяйке умыться, причесала, помогла одеться и подала башмаки.

— Марфа, что маменька с папенькой? — спросила Мари. — Спустились в столовую?

— Нет, барышня, сидят в гостиной, вас дожидаются. Софья Андревна смеются, а Алексей Петрович улыбаться изволят.

— Спасибо, Марфуша, ступай, — Мари отпустила прислугу, а сама подошла к окошку, за каким была все та же улица Московская, все то же яркое синее небо и люди, спешащие по делам: веселые и улыбчивые.

— Отчего же так муторно? — барышня изогнула брови: темные, красивого рисунка. — Отчего так плохо?

Мари снова вздрогнула, вспомнив свой сон, какой видела часто, а после печально поникла, понимая, что тоска поселилась в ней с того дня, как случайно наткнулась в кабинете отца на старое пожелтевшее письмо, писанное ее дедом, Петром Бартеневым. Барышня часто перечитывала его, когда батюшки не было дома, и всякий раз сердце ее замирало: любовь, которой дышали строки послания, заставляла ее печалиться. Мари, какой неделю тому исполнилось восемнадцать, еще ни разу не была влюблена; сколько родовитых блестящих кавалеров сваталось, скольким она отказала — не счесть, и все потому, что ни один из них так и не смог заставить ее сердечко биться горячо или хоть мало-мальски быстро.

Она знала, что за глаза ее называют Снегуркой, что ее красота притягивает людей, а некоторая молчаливость и отстраненность, какая досталась ей в наследство от отца, порождает любопытство, а вслед за ним — множество слухов, один другого загадочнее. Мари Бартенева, какую признавали первой красавицей Костромы, чувствовала себя несчастной, опасаясь, что сердце ее, и правда, ледяное.