Книга Голубой ключик, страница 40 – Лариса Шубникова

— Что это вы так смотрите? — она наблюдала за ним не без интереса.

— Так и вы глаз с меня не сводите, — ответил в тон. — Неужели я вам нравлюсь?

Она склонила голову к плечу, посмотрела лукаво, после взмахнула ресницами и ответила:

— Очень, — она улыбалась игриво и кокетливо. — Так нравитесь, что я готова сбежать на край света.

— Со мной? — он не удержался от смеха, догадавшись, что Софья изволит шутить.

— От вас, миленький, от вас, — она засмеялась, присела в легком поклоне и ушла к Кутузову, взгляд которого показался Бартеневу слишком уж пристальным и довольным.

Алексей с трудом отлепил взор от очаровательной барышни и двинулся по дороге, краем глаза примечая, что за ним последовали братья, Герасим, а потом — и деревенские мужики из ватаги, какая билась за Кутузовых. Под громкие крики селян, под писк рожков и гудков добрались до замерзшей реки, сошли на лед и встали против стенки Щербатовых.

Бойкий одноглазый мужик из местных дождался, пока бойцы скинут шубы, наденут меховые рукавицы и натянут поглубже шапки, и уж потом ощупал пояса и руки, чтоб никто и не подумал подложить свинью в кулак*.

— И-и-и-гр-а-ай! — заорал одноглазый, и вмиг дудари громыхнули!

Обе стенки затопали, по обряду начиная кулачные с пляски. Начали сходиться, да не без удали и посвиста. Бартенев знал, что миг, когда последует первый удар, настолько краток и незаметен, что увидеть его в толпе будет невозможно, однако, постарался не пропустить.

— Началось, — прошептал Герасим, какой встал за спиной Бартенева. — Не стерпели Щербатовские, обделались со страху.

Алексей посмотрел влево, увидав, как долгая рука горбатого и крепкого мужика в меховой рукавице поднялась и ударила ровно туда, где стоял Алексашка. Недолго думая, Бартенев высвистал и крикнул:

— Сомкнись! Плечами упрись! Давай! — и ринулся на стенку.

Бартенев бил не бездумно, сберегая дыхание, замахиваясь скупо. Военная выучка давала себя знать, но не спасала от ударов, смягченных меховыми рукавицами. Он пару раз получил по шапке, схлопотал по ребрам, обрадовавшись, что удар пришелся вскользь, что не придется кривиться от боли с неделю, а то и с две. Успевал смотреть по сторонам и продираться через стенку туда, где было горячее всего. Куда бы он не двигался, чувствовал за спиной присутствие Герасима, какой надежно прикрывал тыл, не давая противнику ударить исподволь.

Именно в этой сшибке Бартенев оценил умение мужика, какой дышал скупо, щадя силы для следующих поединков. Впрочем, и сам Алексей, какой всегда отвечал услугой за услугу, оборонял Герасима, давая тому время перевести дыхание и не упасть под ноги толпе дерущихся.

Сквозь сквернословие, гневные выкрики и стоны, Бартенев услышал отчаянный вопль, в котором признал голос Алексашки:

— Гераська, — прошипел, — двигай влево. Амба.

— Ушел, — хрипло ответил Герасим и ринулся на подмогу, оставив середину Алексею. Впрочем, дела обстояли наилучшим образом: стенка противника выгнулась и дала трещину, куда незамедлительно двинулись бойцы Бартенева.

Через пять минут сопения, глухих ударов и брани, стенка Щербатовых подалась, прогнулась и лопнула, как скорлупа, разлетевшись малыми кусочками по льду Меры. Бартенев окриками подначил своих, отправив добивать противника.

Чудно, но Алексей, оставшись на свободном пятачке, обернулся, выискивая Софью. Увидал: она прыгала, смеялась и носилась вокруг Кутузова! Шапочка ее упала с головы, муфту она кинула, да, видно, позабыла о ней. За барышней бегала служанка Настасья, подбирая оброненное и пытаясь надеть на Софью; та не замечала стараний девушки, как и смеха Кутузова, который хохотал, глядя на нее и хлопал себя по коленкам.