Книга Голубой ключик, страница 7 – Лариса Шубникова

А там уж и крик поднялся страшный; Герасим бил морду купцу, торговки кричали друг на друга, рядом затеяли драку двое работных, а вместе с ними и все те, кто не пожелал остаться в стороне.

Софья не иначе как чудом выбралась из толпы, отряхнула подол, поправила шапочку, а через миг уж хохотала. Драка-то вялая получилась: бился народец ради потехи, а не со зла; Герасим допинывал купчину, наказывая его за барышню, торговки смахивали пот со лбов и смеялись, а мужики, какие сцепились, уж обнимались и знакомились.

— Барышня, не задело вас? — подскочил Герасим. — Зачем же вы под руку ему? Ведь ударил бы, зашиб!

— Перестань, мон шер, ничего ж не случилось, — барышня махнула рукой. — Купец-то жив?

— Ну как жив... — замялся ушлый мужик. — Да не опасайтесь, не помрет. Крепкий. Разве что зубов не досчитается. Вон гляньте, лежат в грязи. А и мало ему! Руку на вас поднял!

— Не на меня, голубчик, а на вора. Заплати ему, Герасинька, и дядюшке об этом ни гу-гу, — Софья подала золотой. — Все ж и моя вина есть. Вор он и есть вор, но ведь голодный, тщедушный. Жалко.

— Софья Андревна, вот гляжу я на вас и диву даюсь, — Герасим подсадил барышню в колымагу. — Себя не пожалели, а за чужого вступились. И не родовитого какого, а простого. Вы и меня тем годом спасли, а про себя и не подумали. Дай вам Бог.

— Герася, что на тебя нашло, не пойму? Весело же было, смеялись, сбитень пили, так чего ж ты заговорил, как отец Панфирий? И как было не вступиться, если ты город от пожара спас? Голубчик, давай боле не будем об этом. У меня вот калач еще остался, хочешь пополам? — Софья разломила пышного хлеба и протянула мужику через открытую дверцу колымаги.

— И то верно, — опомнился Герасим. — Жизнь-то короткая, чтоб всякий раз слезами умываться. Сбитню еще прикажете?

Софья уж открыла рот ответить, но замерла, глядя поверх голов людишек, которые все еще толпились на месте потешной драки. Чуть поодаль стоял высокий мужчина и смотрел на нее сурово; глаза черные, волосы — еще чернее, сам редкой стати и в дорогой шубе нараспашку, из-под которой виднелся темный камзол.

— Герася, а это еще кто? — Софья кивком указала на незнакомца и откусила калача. — Мрачненький.

— Этот? — Герасим нахмурился. — Алексей Петрович Бартенев. Щелыковский леший.

— Ох ты... — Софья едва не присвистнула, поняв, кто перед ней.

Об Алексее Бартеневе ходило много слухов и все потому, что знали о нем очень мало: сын Елены Кутузовой и Петра Бартенева из рода магов-воинов был близок к самому императору Петру Первому, с каким стяжал победу в долгой Северной войне, тем и помог назвать Россию империей*. Вдобавок богат, как никто иной в Костроме: земли, люди, мануфактура и свой малый флот на Волге. Однако слыл угрюмым и нелюдимым, жизнь напоказ не выставлял и на ассамблеях не показывался, бывая в городе наездами.

Софья частенько проезжала мимо роскошного особняка Бартенева с чугунными витыми воротами и долго потом удивлялась: на что ему такой дом, если он поселился в Щелыково, в родовом имении чародеев Кутузовых, что владели древней волшбой, природу которой мало кто понимал. То ли защитники, то ли воины, а может, серединка на половинку. Из вотчины своей они не выезжали и близкого знакомства с чародеями из других семей не водили, одним словом, — нелюдимы.