Книга Голубой ключик, страница 79 – Лариса Шубникова

— Сударь, вот нашли время, — попеняла она, однако, без злобы, даже с некоторым смущением, какое несказанно обрадовало Бартенева: обреченности в ее глазах он видеть не хотел.

— Софья, оденься теплее, — Алексей взялся за тюк, какой Герасим спрятал по его наказу, и положил ей под ноги. — Я в сторонке постою.

— А для чего ж я рубаху тогда... — она потопталась нерешительно. — Ну и ладно! Если я так сильно нужна Карачуну, путь берет в чем буду! Что тут у вас? Ой, чулочки мои! Верочка положила, больше некому.

Бартенев стоял повернувшись спиной к Софье, не без удовольствия слушая ее возню и причитания, в каких слышался отголосок радости.

— Ух, морозно! И для чего было такое затевать? Могла бы и дома одеться, да уж понаряднее.

— Таков обряд, — сказал обернувшись.

— Обряд... — она потопала ногами в меховых сапожках. — Сударь, я ж не совсем полоумная. Знаю, что в рубахе я б быстрее замерзла. Вы так решили продлить мои муки? Впрочем, часом раньше, часом позже — конец один.

— Ты говорила что-то о неупокоенных, — он указал на Голубой ключик, какой сиял чудным светом.

— Там они, — Софья подошла и крепко взялась за его ладонь. — Алёша, я видела их всех. Совсем скоро они будут моей семьей...

— Не торопись, синичка, — Бартенев обнял ее одной рукой, второй потянулся к ее подбородку, взял осторожно и приподнял ее личико к себе. — Хоть час, да наш.

— Отчего вы такой упрямый? — ее брови изогнулись горестно. — Почему не хотите уйти?

— Ни за что, — вздохнул Бартенев, склонился и оставил на ее губах горячий поцелуй. После забыл обо всем, когда почувствовал ее отклик и нежный и сладкий вздох.

Однако вскоре отпустил Софью из объятий, услыхав, что заплакала:

— Алёша, уходи, — слезы на ее ресницах замерзали и виделись блестящими самоцветами. — Выслушай меня, выслушай! Я обреченица, не ты! Это мой крест, мой удел! Если останусь неупокоенной, неприкаянной душой, так маяться буду всякий день, зная, что погиб ты из-за меня. Этого хочешь?

— И слушать не буду, — он покачал головой и опять потянулся целовать, однако, почувствовал ее ладошку на своей груди: толкала от себя.

— Сударь, ступайте вон! — она топнула ножкой и указала на дорогу. — С чего вы вообще взяли, что нужны мне? Вы и раньше-то мне не нравились, а теперь — и подавно. Щелыковский леший!

— Замечательная речь, сударыня, — Бартенев понимал, что говорит эдакое потому, что хочет прогнать, но слова ее больно царапнули по сердцу. — Не верю. Ни единому вашему слову я не верю.

— Придется поверить, — она сердито скрестила руки на груди. — Вы совершаете большую ошибку, жертвуя собой ради девицы, которая совсем о вас не думает. Вот нисколечко! Ступайте, я сама прыгну в колодец. Уж обойдусь без вас как-нибудь.

— Очаровательно, сударыня, — насупился Бартенев. — Позвольте напомнить ваши же слова. Вы горевали потому, что мы не встретились раньше. Поверьте, память у меня очень хорошая.

— Да чего я только не говорила, — она махнула на него рукой. — Нашли кому верить. Думала, что можете меня спасти, вот и притворялась. Теперь вижу, не можете. Так ступайте, никаких дел у вас тут более нет.

— Сударыня, мне-то не лгите, — он страшно нахмурился и шагнул к девушке, которая испуганно попятилась. — Значит, как целовать меня, так я хорош, а как погибнуть вместе, так я леший.