Книга Голубой ключик, страница 78 – Лариса Шубникова

— Софинька, хорошая моя... — шептала Кутузовская вдова, следуя за барышней неотступно. — Софинька...

— Верочка, — Софья остановилась и обернулась к вдове, — прости, если что не так. Не поминай лихом, голубушка.

— Господи, спаси и сохрани рабу твою Софью... — зашептала вдовая и остановилась, склонив голову, творя тихую молитву.

— Алексей Петрович, — барышня подошла к возку, — я готова. Едемте, прошу, едемте быстрее. Сил нет терпеть это ожидание. Пусть уж все побыстрее кончится.

Бартенев молча усадил Софью в возок, накинул на нее огромную шубу, какая лежала в нем, и сел рядом:

— Трогай, Герасим.

Возок дернулся, жутко скрипнув полозьями по снегу, и покатился по дороге, какая показалась Бартеневу тропой на эшафот. До этого мига он думал лишь о Софье и ее участи, а сейчас вспомнил о себе: этот день мог стать последним в его жизни. Алексей крепко обнял барышню за плечи и жадно смотрел по сторонам, запоминая заснеженный лес, прозрачный от мороза воздух и алый закат. После он прикрыл глаза, чувствуя на щеках снежную пыль, какая больно колола, однако, не досаждала, а напоминала о том, что он еще жив.

— Софья Андревна... — начал было Герасим.

— Герасинька, храни тебя Господь, — ответила барышня, прижимаясь к Бартеневу. — Один ты и был у меня, как братец старший. Спасибо тебе, голубчик, спасибо.

Мужик взвыл, втянул голову в плечи и подстегнул лошаденку, укрытую теплой попоной.

— Алёша, — она обернулась к Бартеневу и горячо зашептала, — прошу вас, не ходите. Вернитесь в дом, как только...

— Не проси, не вернусь, — он покачал головой, глядя на подол шелковой рубахи, какую сам привез для нее на последний день. — Софья, все решили уже. Вместе, так вместе. Одного жаль, что вчерашний день ты провела без меня. Молилась или плакала?

— Молилась, голубчик, — она кивнула и посмотрела прямо в его глаза.

Бартенев знал, что увидит в ее взоре, но все одно, не вынес. Вспомнил своего приятеля, с каким служил во флоте, и какой умер на его руках: глаза потухли, словно погас в них свет души, оставив по себе лишь сожаленья о несбывшемся и черную безнадежность.

— Не смей, — Бартенев прижался лбом к ее лбу. — Не смей, синичка. Мы выстоим, слышишь?

— Слышу, Алёша, — отозвалась она.

— Приехали, — проскулил Герасим, остановив лошадь. — Костерок я сложил, одежки за деревом в тюке спрятал. Накиньте, инако до темени померзнете. А я буду сторожить у полога на дороге, глаз не сомкну.

Бартенев выбрался из возка, вдохнул густого морозного воздуха и пошел к костру, зная наверно, что Софья захочет проститься с Герасимом. Старался не слушать их разговора, боялся не стерпеть и завыть, как иной зверь от тоски и близкой смерти. Уловил лишь нежный голосок Софьи, да рыдание верного мужика. После услыхал Бартенев топот лошадиных копыт и прощальный визг полозьев. Вскоре все стихло, одни лишь деревья трещали, будто жалуясь на лютый мороз.

— Алёша, а костер можно разве? — Софья подошла и встала рядом.

— Нужно, — Бартенев щелкнул пальцами, послав к дровам заклятие «Пламя», от какого они вспыхнули и запылали ярко.

— А когда ж шубу снимать? — она потянулась к вороту. — Меня к дереву привязать надо? Или...

— Синичка, опомнись, — Бартенев и не хотел, но прикипел взором к белому плечу Софьи, какое показалось в вырезе шелковой рубахи. — Хочешь, чтоб я ослеп? Так давай, скидывай с себя все.