Книга Голубой ключик, страница 81 – Лариса Шубникова

— Герасинька, родненький, кто ж тебя? — Софья гладила мужика по плечу.

— Родька, сучья титька, встретил нотариуса у полога и нашептал Кутузовым! Те и прибрали все к рукам! — ругался Герасим. — Хорошо, Вера Семённа увидала. Я сунул в морду Алексашке, спёр письмо и ходу. У ворот подрался и тикать. У поворота лодашь встала и уперлась, пришлось сигать по сугробам. Замерз, бежал, сам позвякивал не хуже колокольца.

— Герасим, быстро домой, — приказал Бартенев. — Бегом! Добежишь до лошади и гони, что есть сил. Понял?!

— Ага, — мужик плотнее запахнул тулуп и полез в кусты. Уже оттуда прокричал: — Врежьте Карачуну, чтоб не опомнился!

— Алёша, ну что там? — Софья подпрыгивала от нетерпения.

— Увидишь, — он кивнул в кторону колодца. — Вставай ближе к Голубому ключику и смотри.

Бартенев дождался, пока барышня встанет у края колодца, подошел сам и достал кинжал из-за пояса.

— Хотите меня зарезать? — Софья недоверчиво смотрела на клинок.

— Вам так не повезет, — Бартенев быстро полоснул себя по кисти руки, протянул ее и уронил каплю крови в Голубой ключик.

Долгий миг ничего не происходило, но после вода в колодце засияла ярким голубым светом, закрутилась водоворотом, и из бездны показалась прозрачная женщина. Она встала на воду, будто на твердь, широко развела руки в стороны и глубоко вздохнула:

— Сын, стало быть, — прошептала да жутко: голос мёртвой прошелестел над поляной, оттолкнулся от заледеневших сугробов и полетел ввысь к звездам. — Не бойся, мальчик, сделаю все, что смогу. Ради Петруши.

Она изогнулась, провела пальцами по волосам, а после встряхнула руками, словно брызнула водицей. Вокруг Голубого ключика появился сияющий круг, вот в него и поманила прозрачная:

— Не выходите из света. Иначе — смерть, — и застыла истуканом, глядя мертвыми глазами в лесную чащу.

— Спасибо, Елена, — Бартенев поклонился, спрятал за спину Софью и повернулся туда, куда смотрела мертвая.

Деревья застонали, согнулись, будто неведомая сила прижала их к земле, а через миг на поляну вышел старик с долгим посохом в морщинистой руке с крючковатыми перстами. Его длинная шуба, какая виделась лоскутами снега и вьюги, стелилась за ним по земле, оставляя за собой толстую корку льда. Седая борода пласталась по груди, осыпаясь инеем. В то же мгновение с ветки упала обледеневшая птица, а костер, поник, затухая.

— Страдалица Елена — прошептал старик, выпустив изо рта облако узорчатого морозного пара. — Супротив меня пошла? Думаешь, одолеть Карачуна?

Елена не шелохнулась, замер и Бартенев, зная, что и Софья за его спиной перестала дышать.

— Горячие сердца, горячая вода, — проскрипел старик. — Не спасетесь, поздно уж.

Бартенев заглянул в глаза древнего Зла и обмер: в тот миг он понял, что лучше смерть, чем адские муки, которые сулил взор Мороза.

— Смелый? — старик двинулся к Алексею и протянул посох, едва не коснувшись его лба. — Где моё? Отдай.

Бартенев не дрогнул, глубоко вздохнул и спросил:

— Пришел за последней жертвой?

— Говорить вздумал? — Карачун подошел ближе, но посоха так и не опустил.

— Тут и говорить нечего, — Алексей почувствовал, как сковало льдом грудь, спину, ноги. — Больше никто и никогда не отдаст тебе обреченицы. Прошло твое время, ты и сам знаешь. Но если оставишь ее в живых, тебя не забудут.