Книга Голубой ключик, страница 83 – Лариса Шубникова

— Ты можешь стать тем, кого вспоминают с радостью, — Бартенев заслонил собой Софью, встав меж нею и древним.

— Вон как, — хмыкнул Карачун, но посох свой опустил. — Ты, вижу, чародей не из последних, но и тебе такое не по силам. Я многих жизни лишил, заморозил и снегом прикрыл.

— Нынче пришел конец твоей вольнице, Карачун, — Бартенев смотрел сурово. — Что делать станешь? Разгуляешься напоследок, лишишься последних сил и пропадешь?

— То не твоя забота, — древний обошел Голубой ключик и встал, указывая на прозрачную Елену. — И эта с горячим сердцем. Видишь, щеня? Себя не жалеет, а за тебя горой. И синичка щебетливая в колодец прыгнет без раздумий, чтоб тебя уберечь. Мне всегда достаются самые лучшие. Что зыркаешь? Всякое зло видит и разумеет добро лучше, чем иные. Ай не знал?

— Мне по силам сделать из тебя … — Бартенев замялся на миг, но не промолчал: — дедушку.

Карачун долго смотрел на Алексея, молчал, после снова обошел Голубой ключик и встал рядом с Софьей:

— Любопытная ты, — склонился к ней и снова потянул носом. — Охота знать, что они в колодце делают?

Софья сморгнула, а потом, не удержавшись, кивнула:

— А что они делают? — спросила, подавшись к Карачуну, позабыв на миг, с кем говорит.

— Дурёха, — древний укоризненно покачал головой. — Ничего не делают, сберегают каплю тепла, что осталась в их глупых девичьих сердцах. Не жизнь, а муки. Отчего, думаешь, Ключик не замерзает? Его греют обреченицы. Вот так-то, синичка, вот так-то.

— Тебе не жаль их? — Софья опять забылась, спросив искренне. — Отпустил бы. Ну замерзнет Ключик, так невелика потеря, а души их неупокоенные к свету потянутся.

— Замерзла? — древний навис над барышней.

— Немножко, — ответила Софья и попятилась от Карачуна.

— Врушка, — хмыкнул древний. — В тебе жизнь едва теплится, того и гляди обледенеешь и рухнешь.

— За тем и пришла, чтоб замерзнуть, — барышня боязливо отступила от Карачуна и шагнула к Алексею, какой немедля вышел вперед нее и заслонил собой.

— Ну так что скажешь? — спрашивал Бартенев. — Что выберешь? Страх людской или добрую память?

Карачун круто развернулся, вскинул посох и ударил им о землю. Сугробы разметало, ветер подхватил снег, закрутил его большой воронкой, какая через миг рассыпалась, обернувшись вьюгой:

— Не тебе меня спрашивать, — сказал тихо, а будто прокричал, и крик тот ударил по ушам гулким колокольным звоном. — Я тут хозяин, а не ты, щеня. Впервой разговор веду с палачом, все другие сбегали. Потому и не убил тебя до сей поры.

— Ты говоришь со мной, потому что чувствуешь свое бессилие, — Бартенев не отступил, стоял прямо и без страха смотрел на древнего. — Ты говоришь со мной, потому что сам не хочешь сгинуть. Ты хозяин, а я — твое спасение.

— Спасение, — Карачун страшно захохотал. — Если я ее заберу, ты жить не станешь. Ай не так?

— Не стану, — Алексей кивнул, — но и ты погибнешь. Еще пятьдесят лет ты не протянешь, а жертвы более не будет. Отпусти ее, а я помогу.

Софья сжалась, зная, — еще миг и она упадет. Не чувствовала ног, мороз сковал, словно тисками, выпивал последние силы и пожирал последние крохи тепла. Она видела, как тяжко приходится Елене, какая стала и вовсе прозрачной, болезненно кривилась и кусала губы.

— Что, плохо? — ухмылялся Карчун. — Будет хуже!