Книга Голубой ключик, страница 84 – Лариса Шубникова

— А это мы еще поглядим, — Бартенев разозлился, разжал кулаки, и поляна окуталась пламенем, какое вспыхнуло ярко и мгновенно согрело. Софья вздохнула легче, приметив, что и Елене стало проще: она выпрямилась и снова застыла, глядя на высокие елки, с которых вьюга сметала снег.

— Кусаешься, щеня? — Карачун поморщился. — Долго не выдержишь супротив меня!

— Так и тебе несладко приходится, — Бартенев смотрел грозно. — Что так? Сил мало? Будет хуже!

Софья с замиранием сердца смотрела на бой меж льдом и пламенем, боялась за Бартенева, позабыв о себе. Сто раз пожалела, что не смогла уговорить его остаться у Очага в усадьбе Кутузовых, не сдержалась и заплакала:

— Дедушка, хватит! — крикнула отчаянно. — Забери меня! Отпусти его! Всех отпусти, я одна буду греть Ключик! Освободи, не мучай обречениц!

— Софья, не смей, — злобно прошипел Бартенев. — Не смей.

Меж тем Карачун, отступил на шаг, едва не выронив посох из скрюченных пальцев, а после и вьюга сошла на нет, снег улегся и засиял с лунном свете не хуже звезд. Тишина окутала страшную поляну, повисла над Ключиком, ее нарушало тяжелое дыхание Бартенева и тихий стон Елены.

— Соглашайся, — сказал Алексей, тяжело дыша. — Соглашайся, Мороз. Иного пути нет.

Карачун двинулся вокруг поляны, полы его жуткой шубы волочились за ним, оставляя на снегу ледяные полосы. Он опять остановился возле колодца и опять глядел на Елену:

— Чуешь, что воля близка? — спросил древний у прозрачной. — Ждешь, уповаешь?

— Да, — ответила узница Голубого ключика. — И ты чуешь.

Древний умолк и застыл, глядя ровно туда, куда смотрела прозрачная обреченица. Пальцы его двигались, словно змеи, поглаживая посох.

— Синичка, продержись еще немного, — прошептал Бартенев, посылая Софье лоскут пламени из раскрытой ладони. — Еще немного.

— Алёша, миленький, я продержусь, — она обняла его и прижалась щекой к вороту шубы. — Только и ты продержись.

— Шепчутся, — проворчал древний. — Страх совсем потеряли.

— Без страха пришли, без страха и уйдем, — ответил Бартенев, прижимая к себе Софью.

— Тогда вот тебе мое слово, человече, — Карачун легонько ударил посохом о землю. — Пообещаешь, что обо мне будут помнить. Не исполнишь, я вернусь и заберу твою синичку. Сроку тебе — год, потом пеняй на себя.

Софья почувствовала, как Бартенев выдохнул, и как в ней самой затеплилась и разгорелась искра последней надежды.

— Обещаю, — Алексей кивнул. — Мы уходим, прощай.

Он взял Софью за руку и потянул за собой, она же, послушно двинулась с поляны, но поняла: уйти не может.

— Дедушка, — вырвала свою ладонь из цепких пальцев Бартенева и бросилась к Карачуну, — отпусти их. Отпусти страдалиц.

— Дурёха, — древний покачал головой. — На что они тебе? Сама спасайся.

— Не могу, — Софья заплакала. — Не могу.

— Так иди к ним, — Карачун опять навис над хрупкой девушкой.

— Хочешь доброй памяти, так сделай хорошее, — Софья утерла слезы варежкой. — Освободи, не терзай более. Они отдали свой долг сполна.

— Замерзнет Ключик-то, — совсем по стариковски сказал Карачун и тяжело оперся на посох.

— Никогда, — прошелестел тихий голос Елены. — Никогда не замерзнет. Полон нерастраченной любовью. Вода все помнит, вода все сбережет.

Древний вздохнул:

— Ладно, синичка, получай своих обречениц, — он едва ли не лениво махнул рукой, с какой сорвался сноп голубых искр, а после развернулся и пошел в лес.