Книга Флоренций и черная жемчужина, страница 11 – Йана Бориз

— Игнатка не то имел в виду, мой лепший Алихан, – вступился Антон, подскочив и тут же нарочито захромав. – Он немного недружественен со словесами. Как ты думаешь, Флорка? Ты ж умник.

— Действительно, оный спор не имеет предметности, только обобщенную идею. – Флоренций протянул взор к Игнату, словно придержал того за локоть, спасая от дальнейших неуклюжестей. – Вовсе нет разницы, где и с кем произошла трагедия, да и произошла ли вообще. Решается иной вопрос: что важнее – долг или любовь?

— Долг! – в суровый унисон постановили Митрошин, Антон и почему-то Пляс.

— Любовь, конечно же любовь! – подлетели в воздухе легким пухом женские возгласы.

Листратов удовлетворенно улыбнулся:

— Как наблюдается из несогласия в нашем малом кругу, вопрос оный тягостен, и решать его каждому предстоит в одиночестве. В соответствии же с выбором воспоследует и действие. Оправданием может служить только личная мораль, никак не обществом принятая, потому как речь идет о счастии персоны, но не общества.

— Как-то непрелестно у вас вышло, – буркнул Георгий Кортнев, – счастие гражданина неразделимо со счастием Отчизны, коя пестует сынов своих для службы именно что престолу и обществу, никак не любви.

— Ах, просто сие суждения недворянина. Различные сословия мыслят несходно. – Алевтина Васильна умело воспользовалась случаем уколоть Флоренция происхождением. Она не почитала художника за ровню и не раз давала повод о том догадаться. Вот и теперь без деликатности поставила на место. Впрочем, он ни капельки не обиделся:

— Не смею спорить. Однако, когда некий сын своей отчизны избирает личное счастие в укор долгу, он делается нещадно порицаем. Когда же верх берут гражданский долг и устои, а между тем особа теряет смысл и ценность собственной судьбы, отечество никак его не восхваляет, не балует и не рукоплещет. Дескать, вот каков молодец. Просто съедает на завтрак вместе с яйцом пашот.

— Сиречь это его долг, – закончил вместо Листратова Василь. – За исполнение долга не предусмотрено оваций.

— Ах, господа, вы увели разговор в другую сторону! – Алевтина со смехом откинулась на спинку стула. – Долг ли, любовь ли, а все одно просвещенные народы не снизойдут до смертоубийства. Ну заточат девицу в башенке, потоскует она с годик, поплачет, а потом выйдет за кого надо или отправится в монастырь. Вполне обыденный анекдотец. Нас же с вами покоробила лютая казнь. Так что нет, господин ваятель, я не поддержу вашей миролюбивости. Все дело именно что в дикарстве.

После ее слов Кортневы заметно поскучнели: беседа чрезвычайно сузилась, с широчайшего простора морали протекла в мелкое русло единичной, притом чужой истории. Флоренций ни капельки не покоробился небрежением к собственным словам или умело скрыл досаду ли, обиду ли. Между тем Елизаровы явственно огорчились резкостью барышни Колюги.

— Позвольте, Алевтина Васильна, тогда и я дикарь, – сухо обронил Антон.

Она посмотрела на него в упор, будто хотела заворожить, а после связать по рукам и ногам, унести в темницу. В этом долгом пристальном взгляде читалось многое невысказанное: что нет, Антон не дикарь, а приличный господин хорошей фамилии, что она просит у него прощения, если произнесенные слова чем-то задели, что ему нет резона на нее дуться, тем паче она так хороша собой, умна, образованна, широких суждений и вообще, что благопристойность не позволяет рыцарям ополчаться на слабый пол в защиту таких же рыцарей, пусть и дальних сродственников, что… Антон сдался. Он посмотрел на Алихана, но Алевтина Васильна не удостоила того ни говорящим сиянием своих глубочайших зениц, ни дежурным извинением, пусть даже из числа самых расхожих.