Книга Флоренций и черная жемчужина, страница 12 – Йана Бориз

— Как-то душно стало к вечеру, – протянула Анна Ферапонтовна. – Георгий, господин Алихан, не угодно ли сопроводить меня прогуляться по саду? Об эту пору там замечательно душисто.

— Мы тоже составим вам компанию, – с облегчением выдохнула Глафира Полунина и потащила к двери своего Пляса.

— Господа, прежде попробуйте этот удивительный десерт, пока он окончательно не истаял, – запротестовал Петр Самсоныч Корсаков, указывая на блюдо с покривившимися розовыми башенками. Очевидно, те состояли из крема, который просел под атакой духоты, а пуще того – жаркого спора.

Ему никто не ответил. Сашенька перестала мучить кота, тихонько встала, подошла к Флоренцию и заглянула в его рисунок.

— Превосходно, – похвалила она насупленное изображение Игната, – точь-в-точь.

— Вы и вправду находите? – вскинулся художник. При ее приближении он успел встать, но не успел прикрыть все свои наброски, и теперь она могла лицезреть и карикатурно худую востроносую Анну, и сосредоточенно-высокомерного Георгия.

— Разумеется. Он просто как живой. А отчего вы не нарисовали Алихана? Разве не интересно?

— Я очень хочу, буквально жажду. Однако надо прежде заручиться его согласием на оное.

— Не изводитесь понапрасну, это я устрою.

— Премного благодарен. – Листратов слегка наклонил голову и покраснел. – Чудесный выдался вечер. Его скрасила беспримерная поэтичная история.

— Скрасила… да… Но мне что-то беспокойно.

— Беспокойно? Отчего бы?

— Видите ли, нас собралось тринадцать – несчастливое число. Мы с Антоном запамятовали посчитать Петрушу, вот так и вышло.

Флоренций шепотом перечел присутствующих: брат и сестра Кортневы, брат и сестра Колюги, сами хозяева, Глафира с женихом, Петр, Игнат, пестрый Алихан, Скучный Василь и его собственная персона. Верно, тринадцать.

— Если угодно, я поспешу уйти – останется двенадцать.

— Нет, что вы! Уже поздно, слишком поздно.

— Я вовсе не желал быть понятым столь превратно… Однако вы очевидно и жестоко насмехаетесь надо всем, что есть в моей жизни ценного, достойного и… и… – Антон Семеныч Елизаров во время объяснений изрядно запинался, теребил длинными пальцами край дорогого офицерского шарфа, сучил вычищенным до блеска сапогом. Он сидел в наглухо зашторенной фамильной бричке – довольно несвежей. В другом случае блестящий молодой поручик, любимец дам и особенно их заботливых мамаш, предпочел бы модную открытую коляску или будничные дрожки, но сегодняшний случай выдался не для завистливых взоров сельской публики.

В экипаже находились двое и не наблюдалось кучера. В дороге не прозвучало ни слова, только ласковое понукание в адрес лошадей – пары чудесных елизаровских скакунов. Вороные красавцы с белой полосой, что начиналась звездочкой между ушами и заканчивалась тоненькой прядкой седины в хвосте, – новая порода, долгие годы пестуемая Семеном Северинычем. Статью его питомцы не уступали орловским: шея длинная, спина сухая, ноги крепкие. Пока еще ни один красавец не покинул конюшни в родном Заусольском поместье, но их уже ждали на выставках, а потом и на ярмарках. В этих конях состояло главное богатство дома, хотя любившие пошушукаться соседи думали несколько иначе.

В дороге Антон Семеныч саморучно правил на передке, старательно, но безуспешно выбирая неизрытую колею. Пароконная бричка под черным кожаным колпаком колыхалась, будто баба с ведрами без коромысла. Ее бока шептались с ветками, издавая шершавые звуки, иногда цеплялись за буйствующий чертополох, потом умолкали, прислушивались к стрекоту кузнечиков и опять начинали шепелявить под нежными березовыми пальчиками. Лес припас с избытком звуков, отчасти поэтому Елизаров-младший всю дорогу молчал. Когда они отдалились равно от всех прилепившихся к берегу деревень и даже хуторов с пустошами, возница спрыгнул наземь и повел коней в поводу. Они углубились в чащу и замерли на полянке. Тогда он и пересел к своей спутнице, а следом уж завязался этот тяжелый и совершенно некрасивый, даже отвратительный разговор.