Книга Флоренций и черная жемчужина, страница 124 – Йана Бориз

— Послушайте, сударь, почему бы вам не оставить все эти лукавства? Я ведь вам обещания не давала. Мы не во Франции, где такое извинительно и люди ко всему привыкшие, до всего любопытные. Наша отчизна не попущает фокусничанья, есть заведенный отцами и дедами уклад, порядочным дворянам положено ему следовать неукоснительно. Вы же… вы же вовсе не следуете им, напротив, желаете тот уклад порушить.

Он лишился дара речи, не знал, чем отпираться от ее ужасных, немыслимых слов.

— Как же так? Я только и могу, что думать о вас, потому что иначе невозможно, да и незачем.

Она сжала губы в точечку на лице, собрала их, будто завязала мешочек у горлышка. Лучше бы ему и оставаться таким, не развязываться. Но нет, после промолвила с досадой:

— Вы сделали мне предложение, но не удосужились озаботиться ответом. Так вот: боюсь, мне не будет позволения принять вашу достойную руку. Прошу простить.

Тут раздался гром со многими звонами – это разбилась его стеклянная мечта. В ушах – пенька льняная, в глазах – пелена серая, беспросветная. Сразу сделались ненужными и заводик, и все прочее. Как же без нее? Она была той необходимостью, тем мостиком вихлястым, без которого он не мог прошествовать на другую, нужную ему сторону. Опорой служила.

После он еще дважды или трижды пробовал подступиться к ней, она же будто застыла в своей непонятливости, неприступности. Только хотела подарок его вернуть, да он не принял, спрятал руки за спину и замотал отчаянно головой. Так замотал, что едва апостольник не сверзился, а о том и помыслить страшно. Она ухмыльнулась, а он не желал забрать назад, потому что оно, жемчужное украшение, вроде ниточки, больше того – цепочки серебряной. Связывает она их – его самого и белокурую прелестницу, обманщицу. Так и не принял, не поверил, что на этом все, что теперь его стезя одинокая и совсем без опоры остался он на всем белом свете… Хотя почему же без опоры? Разве святой Спиридон не надлежащая опора ему и всем?

И он застелил суровым сукном лавки деревянные, где они будут сидеть рядком, счастливые и сытые простой добротной пищей. Ей угодно кого другого, дабы на перинах да в лаковых каретах пропутешествовать всю ее жизнь. Приискивает богатых да многоземельных, кто кровавым потом людским набивает сундуки, кто дальше своей загребущей пятерни не видит.

Она же – ничего. Вроде и забыла, вроде то шутка случилась очередная, не больно веселая, но легче легкого запамятовать, не повторять. Он же не мог покамест выкинуть ее из построенного в грезах большого, простого и справедливого дома.

М-да, он страдал… Страдал, как велено в заповедях. Куда ж без страданий? Всегда и всем известно испокон, что праведника крест – страдать. И со временем даже отрадно стало, даже сладко щипало глаза от тех страданий. Значит, Господь его испытует, он угоден Господу со своими стеклянными мечтами, в своем апостольнике. Алевтины же он не избегал, хоть и больно становилось смотреть на нее, на ее непревзойденную красоту. Пусть. Это тоже испытание. Она же виду не подавала, что недавно еще совсем, что едва-едва не сделались они сужеными, не поклялись вечными словами быть вместе в горе и радости. И подарка его – жемчужной подвески в серебре – так и не вернула ему.

* * *

В понедельник тучи заволокли спозаранку небо и грозились снова разродиться проливнем. Невзирая на это, Полынное навестили Семен Севериныч с Асей Баторовной и Александрой, прибыли попенять за скрытность и сразу же помириться. Елизаровы соглашались, что Антону лучше пребывать подале от Заусольского, про Алихана же и ссору с ним не обмолвились ни словечком. За долгие три часа не проговорилось ничего интересного, одно перетирание известных обстоятельств. Только Сашенька показалась еще прелестней, тревога явно красила ее тонкое лицо. Они убрались, потому что нагрянули следующие гости – длинный Пляс с Глафирой. Их явно привело любопытство самого праздного и оттого отвратительного толка. Тем не менее пришлось потратить время. Барышня выглядела не особенно расстроенной, ее больше волновали погоды: не хотела венчаться в хлябях, дабы не измарать нежнейшего батиста. Иван Спиридоныч мало говорил о покойной, все больше об Антоне. Он утверждал, почти уговаривал самого Листратова, что приятель их жив и скрывается, причем считал это самым верным, бесспорным ходом. Можно сказать, не сомневался в виновности Антона. Притом на вопрос, где они сами проводили тот злосчастный день, Полунина ответила сразу и без запинки, мол, шушукалась с портнихами и кружевницами, выбирала куски полотна и все время думала, мол, хорошо бы посоветоваться с кем-нибудь, не лишенным вкуса. Алевтина не раз приходила ей на ум, Александра тоже, но больше всех сумел бы помочь, конечно, наперсник и давний приятель детских игр Флоренций с его прославленным глазом, с его отменно развитым чувством прекрасного. Пляс долгонько думал, после пробормотал что-то бессвязное, вроде строчил в сугубом одиночестве письма и не заметил, как пролетел день.