Книга Флоренций и черная жемчужина, страница 121 – Йана Бориз

С деньгами получилось занятно. Она давно умела и промышляла помаленьку, он же ей требовался для заметания следов. Она все ему вывалила, сама же и обстряпала. Откуда у ней это… эти… он не спрашивал, но догадывался. Почему именно его избрала? Ответила, мол, видит, что ему для благой цели, и от него отказу не встретит, и не разболтает он-де, и не продаст. В первый раз он ужаснулся, вспылил, но не обругал ее и не продал. Да, не продал, как она и узрела внутренним своим оком. По зрелом же размышлении подался к ней вдругорядь, а она сама навстречу – тут как тут. О ту пору сговор меж ними и состоялся, хоть претило ему – еще как претило: до горечи, до скрежета зубовного! – а все ж позволил совратить себя, понеже заводик и фратерния важнее. Пуще всего – благо всероссийское.

Тем промыслом, непутевыми теми деньгами он и стакнулся с ремесленной братией. Когда приспела пора просить помощи, дабы превратить одинокую сережку в чудную подвеску, эти сношения пригодились лучше не придумать. Теперь в руке, в его собственной тяжеловесной ладони, струились и убегали куда-то цепочки – шесть или восемь, или… одним словом, сколько надо для совершенства. Линии их спутывались и расходились от двух тончайших пластин, каждая изукрашена мелкотравчатой, совсем не затрапезной вязью. Посередине закреплялась она самая – жемчужина, и все серебряные нити расходились от нее, словно лучи от солнца. В глазах мутилось, в горле пересохло, руки похолодели, и даже боязно стало, как бы снова не соскользнул его подарок, его драгоценное подношение самой желанной, самой нужной на свете. От страха потерять вдругорядь он сжал пальцы, и серебряные цепочки перепутались, застопорились крючьями. Седоусый мастер недовольно крякнул:

— Что же ты, барин, с ювелирной работой дел не имел, что ли? Негоже так, поломаешь еще!

А он не слушал, ничего больше не слушал и не хотел слушать. Он уже видел пред собой Алевтину с прелестным украшением на шейке, с непрочностью линий, стремящихся к ней – к жемчужной сердцевине. Тут у него вроде жар поднялся или что-то еще, голова закружилась, и как доехал до дому, где ночевал в дороге, чем платил, кому докладывал о себе – все словно в тумане или бреду. Но у себя в опочивальне уже прошло, как и не было. Завтра! Завтра он помчится на санях к своей возлюбленной! Завтра ему предстоит открыть ей, куда именно проляжет их совместный путь, их неповторимый путь, и куда приведет. Завтра будет самым счастливым днем, понеже начало всегда радостнее окончания, пусть бы и вначале тяжеленько, несподручно, да и вообще прокладывать дорогу не все равно, что шествовать по проложенной кем-то другим, хоть и ладно, отменно проложенной.

Алевтина ждала его в одиночестве: братец ушел старательствовать по делам, паче тщился разбогатеть. Ну ладно, не разбогатеть, так хотя бы добросовестно сводить концы с концами. Впрочем, куда ему… куда им всем… Вообще-то намечалось поговорить именно с Алексеем, с Тиной уж все сказано, с придыханием сказано и даже со слезами там, возле чужих портьер да в свечном угаре. Но нет его, и будто все как надо, так даже проще, лучше, когда без лишних глаз и ушей, когда только два сердца наедине, только две души бесприютные в привратницкой рая, уже ступивши на нижнюю ступень и подбираючись к верхней. Ах, как хорошо, как светло! И день зимний светел и благостен. И перезвон бубенцов еще не смолк до самого последнего, до глухоты. Он сказал ей: