Книга Флоренций и черная жемчужина, страница 118 – Йана Бориз

— Кто? Александрин?

— Да, именно она.

— Да у нее покамест не спрашивали.

— Но оно точно ли решено?

— Не знаю. Однако посуди сам: ежели со мной ненадежно, так батюшке еще пуще нужен кто-то доверенный, близкий и рьяный до коневодства.

— Но разве… разве оно резон, чтобы определять будущность Александрин?

— Да что за будущность? У барышень она одна – замужество, кладовая с припасами да споры с челядью. – Антон пренебрежительно махнул рукой, выражение его лица не поощряло развивать эту тему.

Известие о предопределенной Сашенькиной участи не просто ужалило Флоренция, но впрыснуло под кожу – за ухо, где тоненько и нежная ямочка, – смертельную порцию яда. Теперь тот разливался по жилам, стопорил кровь, сгущал ее, делая трудными движения, дыхание, рассуждения. Когда точно такое же предположение высказал Игнат – а ведь он вовсе не дурень стоеросовый! – художник отмахнулся, посмеялся, пришлепнул, как назойливого комара. Выходило, что напрасно. Так скоротечно захлопнулась его греза, его невысказанная, от самого себя скрываемая химера. Так походя, как об очередной премьере в провинциальном театришке, сообщил ему Антон указ о казни. Хотя в целом и не приходилось уповать на помилование…

Не то чтобы он всерьез надеялся заполучить в спутницы беспримерную зеленоглазую красавицу Александру Семенну, дерзкую, умную, пронзительную в своем совершенстве… Нет, не помышлял и многажды запрещал себе… А все же приходила она снами, будто они не просто друзья и почти родственники, а что-то другое промеж них, гораздо важнее общих воспоминаний и вообще всего… Уж он ли не корил себя, не пробовал заслонить ее образ каким-нибудь иным! Он и Нежданой рад увлечься, лишь бы та затмила Сашеньку, и кем угодно. А все не складывается, или просто мочи недостает…

Значит, кончено. Остается только напрячь всю волю и претвориться в равнодушного, пусть для этого придется хоть кому раскрыть объятия – хоть коварной мавке, хоть самой Бабе-яге! Между тем здесь и сейчас надлежало умозаключать, подбирать фразы и резоны, убеждать – одним словом, продолжать жить, существовать. На оное же не имелось ни сил, ни желания.

— Не думаю, что оно верно, между тем опустим… – вымолвил он со вздохом и тяжело опустился на кушетку. – Судить не берусь. Однако ответь мне: не замечал ли ты за ним тяги к вину?

— Ну, не столь тяги, сколь пригубить может. Нетверд, видать, в магометанской вере. Однако это простительно, рос-то он среди православных.

Листратов поморщился:

— Ясно. И ты всерьез полагаешь, что он готов пожертвовать своим именем, свободой, коли вскроется злодеяние, и вообще всей будущностью ради тебя, такого драгоценного родича? – Художник откровенно насмехался. – Много же ты о себе мнишь!

— Да не то чтобы пожертвовать… Говорю же, у них нравы таковы.

Лампа струила свет тусклый и трепетный, он бился в колбе желтеньким мотыльком, которому хочется на волю, да недостает сил. Между тем темнота становилась определенней, телесней, с берега доносились уже не скрипы и возня, а тихая добрая песня про любовь. Что и говорить, кому-то с ней везло, но только не Флоренцию!

Елизаров все это время легкомысленно расхаживал по мастерской, довольный своим, как ему казалось, ладно склеенным сюжетом. В его миропонимании все встало на свои места, недоставало только, чтобы и приятель согласился с нарисованной им картинкой, потом же сказал, что делать дальше. Так у них повелось с детских уроков живописи, когда маленький Антоша ни за что не желал отставать от лепшего дружка Флора. Он малевал что-то от души, но без старания, и после ждал, едва не приплясывая, похвалят его или засудят. Второе приключалось чаще… И в этом затянувшемся разговоре, хотя дело вовсе не касалось изобразительных дисциплин, последовало сродни тому.