Книга Флоренций и черная жемчужина, страница 115 – Йана Бориз

Он прошел в столовую, позвал ключницу, но вместо нее явилась заплаканная Акулинка.

— А где Степанида? – спросил ваятель, несколько озадаченный.

— Тише, барыне неможется. – Такой ответ, по ее мнению, освещал все с избытком. Хотя, возможно, она и не ошибалась.

Флоренций велел растопить баню, сам же тем временем облачился в сухое и выхлебал огромную кружку обжигающего чаю с малиной. Потом он напарился, до скрипа телесного вымылся, растерся докрасна чистым полотенцем, надел обитавшую в предбаннике чистую полотняную рубаху, ноги сунул в кожаные плетенки. Поднывающая утроба требовала угощения. Ваятель поспешил обратно в усадьбу в надежде застать там перемены, но его ждали тишина и безлюдье.

Он обустроился в столовой, гадая, что подадут. Это наиважнейшее помещение не обновлялось давно или, пожалуй, никогда. Да и незачем. Ее опоясывали добротные деревянные панели, правда кое-где выщербленные и потухшие, но все еще не без толики спеси, то есть во всеоружии. Буфеты им подпевали, а вот стулья уже спорили (не из той песни строки): из черной с суровым набивным рисунком, в то время как панели рыжие, а поверх них сатиновая обивка, по тональности напоминающая осенний сад. Не больно хорошо, но и не скандально.

Наконец на столе образовалась вареная курица, холодная и невкусная, ковшик простокваши, корзинка с калачами, один соленый огурец. Художник приступил к еде, благо у него наличествовал аппетит, который, как верно подмечено, способен заменить самые изысканные приправы. Он успел отделить кусок от грудки, засунуть в рот, как на лестнице раздались мягкие шаги, и в дверях показался Михайла Афанасьич с весьма и весьма неправильным выражением лица.

— Ну наконец-то и вы, – сказал Семушкин без обычного многословия. – Антон Семеныч прибыть изволили, не усидели в Заусольском. Они предпочли поскребстись прямо как есть в вашу мастерскую, так мы их покамест там и заперли. Вы же будьте любезны по темноте сызнова определить к матушке Ефросинье. А Зинаида Евграфовна утомлена и нездорова… Так-то.

Флоренций поблагодарил кивком по причине набитого рта, но, даже прожевав, все равно не стал разжимать зубы: удерживал ими ругательства в адрес бестолкового своего приятеля.

Летний день подходил к концу, уступал скипетр вечеру, чтобы тот его начистил и запалил многоцветным закатом. По этому поводу дворовые гуси наметили какое-то собрание, ими уже был избран докладчик – жирный белейший предводитель из числа буянов. Предметом, по всей вероятности, служило отсутствие лужи, которую Михайла Афанасьич велел заполнить черноземом, оснастить сквозной аркой и тем превратить будущим годом в клумбу. Они с хозяйкой спорили по поводу бугенвиллей и клематисов, и пока никто не победил. Очевидно, гуси тоже имели свое мнение по данному вопросу, хотели предъявить ультиматум, мол, что ни посадите, все ощиплем до хрящей.

Наблюдения за домашней птицей несколько развеяло мрачное состояние духа. Художник успокоил самые яростные атаки голода, собрал со стола остатки трапезы: куриное бедро, два калача и еще украдкой сунул в карман две мытые морковины, которые Акулинка забыла по рассеянности подле ковша с простоквашей. С тем и направился в мастерскую. После уж сообразил, что не помешало бы и питья, да уж рук нет. Что ж, водица тоже хороша.