Онлайн книга «Флоренций и черная жемчужина»
|
Он остановил коня тоже без слов – не хотелось рушить сего неправдоподобного царства, где нет больше господ и слуг, кроме него одного. И уместное, точное сравнение подвернулось сразу же, даже не искал и не звал, вообще не облекал обуздавшее его ни в какие слова. Он одинок в миру как здесь, как наедине с этой зимой и с этой землей. Ему не под силу преодолеть эту пустоту, залатать эту брешь. Нужны соратники, нужны сподвижники. Будь их здесь тьма, от голосов лопнула бы тишина и самый заснеженный луг наполнился бы топотом, гомоном, жизнью. А так… Вспомнился тут его апостольник. Разве не такой же он белейший, как и окрестность без единого пятнышка, без единой закорючки? А что будет, женись он? Не предаст ли свою стезю, не превратится ли в обычного злодеятеля, корыстолюбца? Как оберечься? Кому молиться? Тут пришлось вытащить из-за пазухи, из потайного карманчика, завернутый в платок подарочек – две жемчужные серьги. Кунья рукавица опустилась на седло, легла выпотрошенной дичью. На ладонь – замерзшую, не слушавшуюся его ладонь – выкатились две прелести и сразу разбили весь морок. Черные на всем огромном белом пространстве, словно два черных глаза на лике белого зимнего дня. Черные – как тайна, как жирная унавоженная пашня, как свернувшаяся кровь на бойне, как бальное платье сочной вдовицы. Жемчужины жили, даже пахли чем-то земным, белизна же звала окунуться в мир грез без ароматов и звуков. Он погладил серьги окоченевшим пальцем, и тут – о святой Спиридон! – рукавица не удержалась, вроде куница не убита насмерть и не выпотрошена, вроде не тушка еще, всего-то подранок набрался сил да выпрыгнул, убежал. Он дернулся за ней, и жемчуга тоже дернулись, подпрыгнули на сухой, замерзшей до деревянности ладони. Они укатились под копыта одна за другой – поистине сестры, что не желали расставаться. А он… Что же ему оставалось делать, кроме как корить себя и судьбу свою? Конечно, потом были розыски изо всех сил, изо всей мочи: по локоть в снегу, а кисти уже и не свои, чужие, он их не чувствовал. И Господь сжалился: одну удалось найти. Но вторая осталась в жертву ненасытному богу холода, тому злому существу, коему поклонялись глупые древние человеки, когда еще над ними не воссияло светило истинной веры. И даже до сумерек он ползал по снегу, плакал, клял себя купно с косорукостью своей, неуклюжестью, нелепостью, клял и плакал, даже рвал власы. Изгадил же похуже овина луг зачарованный в нетронутости его. А потом окстился и подумал: что же он клянет и плачет? Ради чего? Ради жемчуга? Одного, не двух. Это ведь все равно что клясть свою бессмертную душу из-за необретенного злата-серебра. Эх, дурень он, и апостольник выдан ему прежде срока, не заслужен им еще тот апостольник. Пусть же будет жертва, если Господом то суждено. В остальном же пусть поспешествует. Зато на пути домой, уж в сумерках, когда мороз достиг своей крайней, жесточайшей ипостаси, в благодарность за все, что днесь претерпел, было ему явлено открытие. Само пришло, он про то совсем не размышлял, отвлекся страданиями по утерянной сережке. Словно кто тронул за плечо и сказал: вот ты одинок, как колышек, забытый на просторном забеленном лугу, как окоченевший труп, как слабая ворсинка с предательницы-рукавицы. А мог быть со сподвижниками, и тогда ничего бы не посеял, не раззявил бы рта, а посеял бы, так всем скопом быстро сыскали б и вернули б назад. Что же ты медлишь? Почему не собираешь вкруг себя украшенных апостольниками людей, не обучаешь, не открываешь их залепленные ложью глаза? |