Книга Флоренций и черная жемчужина, страница 116 – Йана Бориз

Он отпирал дверь с преднамеренным шумом, приговаривая, оттого Антон не испугался.

— Уф, заждался тебя, – фыркнул тот, хватаясь за курицу.

— Ты зачем здесь? Что за неуместное циркачество: то сбегаешь, то воротишься? Ежели желаешь быть поскорее спойманным, так и скажи.

— Ну прости, сглупил. Сердцем за матушку забоялся, тревожно ей.

— Так ведь давно о том говорено… А теперь тетенька, по-твоему, в каком свете перед дядей Семеном Северинычем? Ты ведь клятвы с нас брал, а сам… Эх!

— Все равно… – Антон двумя пальцами держал куриную ногу, как бокал с шампанским.

— А днесь вернулся зачем? – Флоренций смахнул со стола пыль, расстелил чистую тряпицу, ополоснул и выставил два стакана, набрал в кувшин свежей воды из закрытой бадейки – словом, создал подобие прилично сервированного перекуса.

— С Алиханом не ужился. Боюсь, продаст.

— Продаст – не продаст… Дурень ты беспримесный! Коли сбежал, веди себя тише колодезной воды. Колодезной – не речной!

— Я ж только для обережения, дабы правду вызнать.

— И что – вызнал? – Художник с издевкой поднял бровь.

— Ага, – неожиданно парировал Антон, – вызнал. Там на передке был Алихан. Точно он.

Флоренций с тоской посмотрел в окно, где допевал свой куплет очередной бесполезный день, потом на пустой станок и ссохшиеся комья скудели по стенкам, на испорченный лист с не похожей на себя Анастасией Кирилловной Шуляпиной. Все его рабочие планы буксовали или разваливались на ходу, лучше их и не строить вовсе. Напрасно он сюда поспешил, даже не поел толком. Теперь Антон уминал курицу, закусывал хлебом. Самому Листратову ничегошеньки не предложил, тому оставалось только по-кроличьи грызть морковку.

— И с чего же оное умозаключение? Опять из-за дикаря или выискались новенькие предметы? – Ваятель не стал сдерживать зевок, понеже надоело слушать глупости сродни песням болотной гнили. Дался им всем несчастный Алихан! Будто коряга тот, о которую все запинаются. Причина же одна – инакость, и оно есть позорное мышление, недостойное просвещенных человеков.

Елизаров не обратил внимания на зевоту Флоренция, поторопился изложить свое:

— Из-за дикаря – это так и есть, но и новеньким могу похвастать. Мы давеча крепко повздорили с ним, каюсь. Мне следовало быть похитрее. Ну прости, прости… Однако я дознался, что он частенько ускользает из дому, и на всю ночь. Примерно дважды в неделю или трижды. Не далее как позавчера, когда я вернулся, тоже куда-то ускакал потемну.

— И что с того? Завел себе интерес, вот и ускользает.

— Ни-ни! Никакого иного интереса за ним не водится, кроме как всю округу вышколить, дабы быть признанным, сиречь равным с прочими, с любым тутошним, исконно трубежским или…

Заинтересовавшийся Флоренций не дал ему договорить, пока снова не унесло течением:

— Равным прочим? Так чем он ныне не равен? Две руки, две ноги, голова на месте. Вполне себе удачный сударь, интересный. И я не удивлюсь, кабы некая девица удостоила его лестным чином аманта. Оно, конечно, не про покойную Алевтину Васильну, но про иных, попроще и полюбопытней к экзотикам.

Тут Елизаров отчего-то расхохотался и долго не мог успокоиться. На улицу уже набежали сумерки, Флоренций отошел в угол, добыл бутыль с маслом, долил в пузатую закопченную лампу, зажег. Мягкое свечение сделало заоконность темнее, беседу уютнее.