Книга Флоренций и черная жемчужина, страница 153 – Йана Бориз

— Смотрю, ты дознался до чего-то?

— Ага. Отыскал человека, которому по твоему наущению сбывали ценные подвески. С тем и поспешу завтра же в Трубеж, к капитан-исправнику.

— Врешь! Не мог ты его сыскать!

— Отчего же? Ремесленники – народ честный, особенно если знать к ним подход. А я знаю. Так что днесь твоя воля: или отдаешь назад все отнятое, а после отменяешь чары и чтобы больше ни-ни, или вскорости господин Шуляпин объявится к тебе с десятскими, а те с кандалами.

— Чепуха! – Она опустила глаза, а когда подняла вновь, в них плескалось привычное русалочье. – Тебе ведь важнее спасти твоего Антона Семеныча, до остатнего дела нет.

— Отнюдь. Кривде попускать недозволительно ни при каких обстоятельствах. Ты же сама кривда и есть. Морочишь голову попусту.

— Так пойдем со мной, и будет не попусту.

— Прости, нынче недосуг. Да и неинтересно мне с тобой.

— Ты же никогда не узнаешь правду, кто Тину сгубил.

— Ха, тебе-то что с того? Не лукавь. Сказал же, недосуг нам с Ерофеем… Отдаешь похищенное или нет?

Она не ответила, молча спрыгнула с брички и удалилась, не обернувшись, не попрощавшись. Художник не окликнул ее и вслед смотрел без горечи. Ему стало брезгливо от ее слов. Если раньше представлялось не совсем порядочным натравливать на нее капитан-исправника, то днесь, после ее грязной торговли, все сомнения отступили за кулисы. Помоги она Антону бескорыстно, единственно во имя обнародования правды, Флоренций смолчал бы, не замарался бы обличением ради каких-то подвесок, безделиц. Теперь же не так, теперь мавка опротивела. Ни ласк не надо, ни ее самой. Так что пусть горит сизым пламенем и убирается в преисподнюю или куда еще. Ему все равно.

К тарантасу вернулся кучер, его брови недовольно сдвинулись к переносице, губы бормотали невнятное: «шалабуда», «нечестивые», «оберегай Господь». Они поехали дальше, осталось преодолеть совсем небольшой кусочек пути.

Вместе с сумерками на путников напала уже не свежесть, а самый настоящий холод. Художника одолевал озноб, он кутался в сырой дорожный кафтан и стучал зубами. Не имелось ни одеял, ни полсти, только тухлое сено. На груди ледяной сосулькой в такт дрожи билась Фирро. Они в молчании добрались до родных ворот, и вскоре уже Зинаида Евграфовна хлопотала у кровати больного, веля Степаниде тащить наверх чай с малиной, пироги с капустой, настойку с ромашкой, горчицу с холодной бужениной. Почти неделю, точнее, целых пять дней, он отсутствовал в Полынном: выехал в понедельник, а сегодня уже пятница. В дороге время будто подгонялось вожжами, только и мыслей, чтобы поскорее. Здесь же по-иному – неспешность, застойная водица. Вряд ли в его отлучку подоспели полезные новости.

Оказавшись дома, он совсем раскис, лихорадка к ночи разбушевалась вместе с ветром, но опекунша не спешила оставить его и вверить оздоровляющему сну.

— Послушай, Флорка, тут ведь есть беда, – сказала она, когда всю тумбочку у кровати заполонили блюдца, розетки и чашки. – Кирилл Потапыч приезжал, тебя требовал.

— И что с оного? Ему портрет дочкин надобен? Не терпится повесить на стенке или преподнести в подарок дражайшей супруге?

— Портрет – да, портрет есть потребен, но не пуще всего. Озлился он за твое неблюдение наказания, сиречь домашнего ареста. И не просто озлился, а прямо-таки вскипел, дескать, сбечь решил, спрятаться, аки дружок его. Это он про Антошку.