Книга Флоренций и черная жемчужина, страница 71 – Йана Бориз

— По-вашему, и ворона красива? – Она притворно рассмеялась, ресницы мелко задрожали.

— Отменно хороша. Поглядите на иссиня-черный глянец ее оперенья. Чистый обсидиан! А клюв? Где еще сыскать оное совершенство твердости и хищности?

Лицо Анастасии Кирилловны подернулось сомнением ненатурального свойства. Она спросила с излишней серьезностью:

— Разве хищность тоже хороша?

— А как же иначе? Чем, по-вашему, нехорош грациозный тигр или лев, гибкая змея или могучий волк? Они пугающе прекрасны.

— Возможно. Однако они и страшны.

— Так и небеса страшны в грозу, и тем не менее очей не отвести. А как ослепительно великолепны молнии! Меч огненный, рассекающий универсум… И человек бывает страшен, если в сражении оскал и кровавое копье, а из глаз едва не брызжут искры. И тем не менее он так прекрасен, что залюбуешься, и оный страх делается сладок. Сила красива по-своему, а уродлива лишь жестокость. Оттого воин-победитель пленителен и на многих полотнах либо изваяниях запечатлен, увечья же и отвратительные предсмертные агонии – оборотную сторону его промысла – с глаз долой и не вспоминать о них.

— Как чудесно вы сказали, – томно пропела Анастасия Кирилловна. Весь ее вид выражал желание подольститься, а еще лучше – поумничать, дабы не отставать от собеседника. – А и я сейчас думаю, что лев удивительно сложен и многим тварям четвероногим на зависть. Притом он страшен, но завораживающе страшен. Однако имеются среди зверья и вовсе неприглядные.

— Кто же оные, позвольте полюбопытствовать?

— К примеру, черепаха.

— Что-о-о?! – возмущенно вскрикнул Листратов. – Черепаха – наипрекраснейшее созданье из Господних. Она сама прочность и незыблемость, оплот. Недаром трем слонам, кои удерживают землю, служит опорой именно черепаха. А каков ее панцирь?! Дорогущий материал, да будет вам известно. Благородный, выкованный изощренным мастером орнамент, резьба, безупречная огранка. Монументальная, медленная и царственная – вот какова черепаха.

— Ежели позволено будет мне вставить замечание, – кхекнула с другого конца стола Зинаида Евграфовна, – то черепаха есть одно из совершенств земных. Она есть не подвержена порче и гниению. Оно неспроста так устроено Господом.

— Ах, я сглупила, – расстроилась Настенька.

Флоренций поспешил загладить свою суровость и перевел разговор на пернатых. Он бегло перебрал достоинства цапель, кенарей, зябликов, даже кур. Восхвалять всяких павлинов, фазанов или лебедей не имело смысла, тут спорить не о чем. Барышня согласно кивала, хотя ее потухшие глазки предательски выдавали неискренность тех кивков. Кирилл Потапыч отмолчался, у него хватало предметов для обсуждения и помимо зверушек.

Четвертью часа беседа истончилась и грозила кануть в прореху молчания. Тогда уж капитан-исправник взялся ее штопать:

— Помнится, Флоренций Аникеич обещался нарисовать мою Настеньку на картоне или на чем там еще пристало. На память о светлых девических годах, как говорится. А почему бы не парсуну? Разноцветную, в раме, со всей лепотой?

— Прошу прощения, Кирилл Потапыч. Для оного дела вам потребен живописец.

— Разве то не одинаково художник? Как и вы?

— Вовсе нет. Живопись – искусство плоское, призванное увести зрителя внутрь полотна мастерством наложения красок. Скульптура же демонстрирует жизнь в полном ее проявлении.