Книга Флоренций и черная жемчужина, страница 74 – Йана Бориз

Анастасия Кирилловна сидела бледная, потерянная. Разговор уходил все дальше от ее персоны и будущего рисунка, сиречь долгих часов наедине с ваятелем. Для нее не имело разницы, керамика или дерево, уголь или краски, – лишь бы с ним. Юное девичье сердце верило, что достаточно провести вместе несколько приятных часов, позаниматься одним делом – и все, больше уж их не разлепить.

Листратов же не знал, от кого нынче обороняться: от Зизи или Шуляпина. Одна нападала, загоревшись идеей сделать из него ремесленника по свистулькам, второй атаковал совершенно ненужным портретом дочери. Рисовать – это ничего, это он любил и привык и вообще полезно всякому художнику. Даже изваять можно бы, пусть и даром. Но виделось сразу и без пряток, что все эти ухищрения нацелены на одно – почаще пастись в Полынном самому Кириллу Потапычу. А тут Антон…

— С превеликим удовольствием зачну сразу же после чаепития, – намаслив голос вроде праздничного блинчика, с избытком, ответствовал Флоренций. – Однако не позднее десяти мне должно быть у дядюшки Самсона Тихоныча. Он попросил помочь в обустройстве украшательств к свадьбе Софьи Самсонны. Мы нынче обсудим композицию и сделаем с полдюжины предварительных набросков, а следующим разом примемся уже всерьез.

— А что ж, тьфу-ты ну-ты, много ль нужно этих самых сеансов? У Анны моей Мартемьянны именины едва не через месяцок. Успеется ли?

Художник скрипнул зубами:

— Успеется, Кирилл Потапыч. Можем вдругорядь сеанс прямо на завтра назначить.

— Увольте. Завтра похороны Алевтины Васильны. Надо всем миром проводить ее, грешницу, Царствие ей Небесное.

— Как? Завтра? А что ж, разве из губернии не прибудут?

— Прибыть-то прибудут, да доктор уже все расписал. Что же грешную душу держать на леднике? Похороним честь по чести.

— Тогда да. Мы тоже непременно приедем проститься. – Флоренций скосил глаза на Зизи. – А рисовать начнем послезавтра, если вы не имеете ничего супротив.

Над крышей уже показался кусок спелого солнечного яблока, когда компания переместилась в мастерскую. Зизи с кузеном желали поприсутствовать, может статься чего-то присоветовать. Кирилл Потапыч тоже покатился вместе со всеми бодрым колобком, но через пять минут куда-то удрал. Впрочем, не куда-то, а рыскать по имению в поисках Антона, допрашивать и стращать. Из-за обилия подсказок Флоренцию никак не удавалось сосредоточиться на Анастасии Кирилловне, ухватить ее характер. Алая шляпка, которую барышня отказывалась снять, давила на несчастное личико, мелкие черты его то собирались в кучу у носика, то разбегались к скулам, то съезжали к подбородку. В конце концов художник узрел, что зрители и шляпы тут лишние, что время уже безнадежно вышло, все устали, и самого его покинуло пресловутое вдохновение. Тогда он демонстративно отложил уголек и завел пустую беседу. Та поплыла по погодам и огородам, подхватила своим течением многословного Михайлу Афанасьича, и в скором времени все снова оказались за столиком на лужайке. Вскоре обнаружился и раздосадованный Кирилл Потапыч, он походя обмолвился, пора-де бы ехать дальше, вроде их днесь ждали в Малаховке или где-то еще. Флоренций с настойчивостью обговорил час для следующего визита, после чего воодушевленная Настенька засияла очами, даже несколько раз удачно пошутила. На скатерти стояли уже новые недопитые чашки, обитателям Полынного оставалось потерпеть совсем чуть-чуть, когда капитан-исправник ни с того ни с сего нахмурился: