Книга Флоренций и черная жемчужина, страница 77 – Йана Бориз

— Знаешь ли, отчего настоятель не пустил отпевать в большой храм? – шепнул он, не затрудняясь приветствием.

Листратов едва заметно покачал головой.

— Не пользовалась барышня соответствующим решпектом. Слухи дурные доходили про нее. А настоятель по долгу своему блюдет вверенную обитель.

— Разве так можно? – удивился художник. – Разве Господь не всем одинаково Отец Небесный и не всех привечает в своем доме?

— Выходит, не всех. Признаться, я бы тоже на его месте не пустил.

Он проследовал вперед, к Алексею, а его слова присели на плечо, потом забрались под камзол и глубже, глубже – туда, где душа. Непростые слова оставил Скучный Василь.

Закончился очередной псалом, и Зизи потихоньку тронула воспитанника за рукав: теперь дозволялось распроститься с духотой и подождать погребения снаружи. Так и сделали. На крыльце их встретил распростертыми объятиями прохладный речной ветерок. По эту сторону ограды кучились простолюдины, лузгали в кулак семечки, переговаривались. Неподатное сословье отсиживалось в экипажах, Донцова тоже двинулась к своей бричке, притормаживая возле знакомых. К воротам в эту минуту как раз подъезжали Самсон Тихоныч Корсаков с Петрушей, барин правил сам. Их конь выглядел только что выпряженным из плуга, открытые дрожки запылились и подмокли, седоки же посчитали достаточным накинуть на плечи плащи и пониже надвинуть рядовые дорожные шляпы. М-да, без уважения отнесся Самсон Тихоныч к похоронам Алевтины Колюги и к собранию уездных кумушек вообще.

Отец с сыном неспешно проследовали к церкви, раскланиваясь со знакомыми. По пути Петруша шепнул Флоренцию, что семейство Семена Севериныча не прибудет ни к отпеванию, ни к погребению. В его голосе сквозил легкий упрек.

— Откуда знаешь? Или они дядю Самсон Тихоныча известили? – Художник снял с Петрушиного плеча прилипшие соломинки, наскоро оглядел, нет ли в его наружности еще чего-нибудь недостойного.

— Нет. Мы сперва к ним завернули. Хотели дождь переждать. Там и узнали.

— Алихана тоже не будет?

— Угу. Уж папенька пенял на то дяде Семену, пенял, а тот ни в какую.

— Нехорошо… Впрочем, он ведь магометанин, ему тут делать нечего…

— А то…

Михайла Афанасьич уже распахивал перед Зизи дверцу, с другой стороны к экипажу спешила Анфиса Гавриловна, спереди плыла по фарватеру упряжи Пелагея Романовна Полунина. Флоренций узрел, что ему не сыщется места, пожал руку Петруше и пошел вбок. Глафира с ее Плясом оживленно и весьма громко обсуждали что-то с двумя сестрами-белошвейками, о чьих занятиях позволяли догадаться обрывки фраз. Брат и сестра Кортневы куда-то запропастились, наверное уселись в карету, а ваятель и не знал, какова она на вид. Он поискал прочих знакомцев, в конце проулка заметил рыхлую фигуру Игната Митрошина, направился к нему, поздоровавшись, спросил:

— Ты давно ли тут стоишь?

— Первым приехал.

— Почто же?

Предмет для беседы все никак не подворачивался, облака сызнова набирались сизости, брови собеседника беспричинно хмурились.

— Просто так. – Игнат повел плечами, скидывая наземь ненужный вопрос Флоренция, потом еще попереминался с ноги на ногу, затаптывая в дорожную кашу. – Ты мне поведай: сыскался ль Антон?

— Н-нет, не сыскался. – Не ожидаючи, художник опешил.

— Ну не хочешь – не говори. Я ведь пекусь, не более.