Книга Флоренций и черная жемчужина, страница 79 – Йана Бориз

Флоренций опять соседствовал не с праздной, немного лукавой, но в целом недалекой крестьяночкой, а со случайно оказавшейся на суше мавкой. Ее плечи мелодично колыхались, непривычное к прямостоянию тело изгибалось то в одну, то в другую сторону, шаловливые прядки гуляли по спине, вольные груди дышали сами по себе, будто под платьем прятались два котика. Глаза ее удивительным образом расширились и затуманились, как озера в непогоду. Невнятная голубая рябь в них жила отдельно от остального лица: что-то шептала, куда-то звала. Странная дева. И отчего она так запросто назвала покойницу Тиной? Разве они приятельствовали? При Алевтининой-то спесивости? Непохоже.

— Отчего ты не пришла позировать для изваяния? Ведь обещала.

— Ждала, что сам заглянешь, заберешь с собой.

— Добро. Давай же обговорим день и час.

Он подумал, что в нынешних обстоятельствах любая сторонняя особа могла причинить неудобства, но не хотел насовсем перечеркнуть, тем паче бросить в печь свои художественные замыслы. Пусть потихоньку творится загаданная беседка с ее русалками. Однако удобнее бы назначать встречи посредством эпистолярий, а не случайных свиданий. Он деловито поинтересовался:

— Ты грамоте обучена ли?

— Смотря какой.

На них стали исподволь коситься, неодобрительные взгляды словно сделали их двоих заметнее, а Нежданин светлый наряд еще неуместнее. Следовало отойти подале от нее, разлучиться, об остальном после.

— Тогда жди меня завтра.

— Погоди… – Она хотела что-то сказать и раздумывала. Слишком долго раздумывала, будто забыла про него.

Молча стоять перед церковью неловко: или заходить сызнова, или убираться вон. Листратов ждал знакомцев, чтобы под благовидным предлогом проститься уже с Нежданой. Те не показывались: пропал Скучный Василь, затерялись среди псалмов дядюшка Самсон Тихоныч с Петрушей.

— Ты намерена ли воздать покойной Алевтине Васильне последнее целование? – в конце концов спросил он, хотя явиться к храму и не зайти внутрь – откровеннейшая глупость.

— К чему? Еще свидимся, – таинственно отмахнулась Неждана, повернулась и без слова, без кивка пошла прочь. Какая же все-таки странная!

Флоренций остался перед папертью, коря себя за неуклюжесть. Он пялился на двери Святой Троицы и ужасался изображенному на них рельефу. По замыслу неизвестного автора, все те же терпеливые волхвы пришли к Младенцу Иисусу. Чтобы догадаться, требовалась великая умоискательность. Персонажи походили на ряженых в подпитии: двое кривились в разные стороны, как отцветшие лепестки по краям пестика, левый вовсе скрючился, так что обзавелся горбом. В них не проглядывалось ни пропорций, ни человечьего скелета, вообще ничего. Один профилем напоминал звериную морду с вытянутым донельзя носом, второй повернулся анфас – точнее, вывернулся, живой таким циркачеством уже свернул бы шею, – и превратился в колобок с ведром на голове, третий – о нем лучше умолчать, слов нет. Младенца же будто сплющили с боков, он походил на большущий складной нож или длинную папку для бумаг. Размерами Сын Человеческий равнялся с волхвами, даже превосходил. По всей видимости, тем подчеркивалась его Божественная сущность. Впрочем, и дерево, под которым как попало бросили Иисуса, тоже равнялось размером с ним самим и опять же с волхвами. Не исключено, что резавшему сие безобразие подчинялся один-единственный размер и тот нещадно им пользовался.