Книга Флоренций и черная жемчужина, страница 89 – Йана Бориз

Так он разуверился в тутошних порядках и тутошнем людье, так он отвернулся ото всего и всех, но единственно лишь в душе, не напоказ. Напоказ же вел себя не лучше и не хуже прочих, за что себя же и корил, но ночами, единственно лишь потемну, чтобы опять не напоказ.

Потом случилась служба, и там довелось разувериться хуже, нежели прежде и вообще когда-нибудь. И что-то делать потребовалось с этим незамедлительно, а то апостольник его белейший не просто замаран будет, но и в клочья разодран. Золотарь он или праздный зритель? Отмывать – так не гребуя и не ленясь, с дотошностью, будто красна девица в ту выгребную яму уронила свои серьги, хуже того – подвеску серебряную с черной жемчужиной, да, именно ее, ненаглядную, дорогую не только кошельку, но и сердцу девичьему нежному, а достать некому, кроме старательного золотаря, спасителя ее. Отыскать и отмыть от зловонной грязи, отыскать и оберечь.

А все же службы жаль. Прежде думалось, что только из воинства проистечет очищение от скверны, там же порядок и сияние и все просто, ясно, прямолинейно, бесхитростно… Наивность! Непростительная наивность и – хуже того – слепота! Слепота, коя заразительна, хоть в натуральности такое никогда не видано… Впрочем, может статься, и видано… Да все одно – отмывать так отмывать, и проще орудовать могучей и крепко сколоченной шваброй, нежели крохотной тряпицей.

Правда, о сю пору ничего не удалось отмыть, только испачкаться, если не лукавить и не притворяться. Но годы-то впереди еще есть, еще не все изжито им и успеется до старости многое. Пока же он сподобился только наблюдать и отсеивать неявное зло, бороться же хоть с тем неявным, а хоть бы и с явным – увы! Притом надо не только лишь бороться, но и побеждать, иначе к чему вся его жизнь, иначе замарается апостольник белоснежный и более никакого проку.

* * *

Субботнее утро традиционно знаменовалось в Полынном пирожками. На сей раз их пекли с ягодной начинкой: бузиной, вишней, черникой. Флоренций больше всего любил со щавелем или сдобренные корицей яблочные, но Михайла Афанасьич не велел стряпать такие каждую неделю, велел чередовать. Степанида слушалась его, она вообще с некоторых пор задерживала дыхание, стоило господину Семушкину открыть свой плоский рот… Ладно, неважно… Лишь бы Зизи пребывала покойной и веселой, а ее воспитанник мог прокормиться и сухарями. Не раз, кстати, так и приходилось в ученическую бытность. Маэстро Джованни имел привычку набирать школяров числом больше, нежели запасал на них провизии, оттого не каждый божий день растапливался очаг под большим чугунным котлом. По сравнению с той голодной порой днесь царил вопиющий разгул чревоугодия, инда совестно корить Михайлу Афанасьича скупотой.

Теперь же по столовой, да и по всему первому ярусу вольготно плавали самые головокружительные запахи – смелые, яркие, безудержно манящие. Они смешивались с крахмальным душком свежайшей скатерти и легким дымком от самовара. Главное, не обжечься, надкусывая пирожок, да чтобы не выпрыгнула расплавленная начинка на одежу или куда еще.

Погода заявила о своем намерении насупиться, лишь только Ерофей навалил полную телегу шкур и отправился с ними на ярмарку… Открытая повозка, недубленые шкуры – comme ci comme ça…^[2] Наверняка протухнут и провоняют, придется выбрасывать добро. И без того лето затопило поля дождями, урожай обещается хиленький, что недоношенное дитя.