Книга Край биографии, страница 100 – Денис Нижегородцев

Георгий даже усмехнулся. Как лихо получалось! Михалок не только организовал преступную схему, но предусмотрительно выстроил для себя алиби, переложив вину на единственного, кто отказался во всем этом участвовать. Более того, гармонист и балагур, по всей видимости, убедил и остальных заговорщиков, что выгоднее будет дружно указать на Ратманова. Как теперь из этого выпутаться, было совершенно непонятно.

А пока он размышлял о своих шансах избежать наказания, Мальцев решил порассуждать вслух:

— Составлено, надо признать, грамотно и даже с умом. – Ротмистр повертел в руках одну из крамольных листовок. – Но вы, господа бунтовщики, всегда допускаете одну и ту же ошибку!

— Какую? – Ратманов ненадолго отвлекся от собственных мрачных мыслей, ему и впрямь стало любопытно.

— Ваша извечная оторванность от жизни… – с видом знатока произнес жандарм. – За всю многовековую историю страны еще ни одна попытка перевернуть устои не увенчалась успехом. Ни Стеньке Разину, ни Булавину, ни Пугачеву, ни даже декабристам, людям образованным и близким к трону, никому это не удалось! А вы все наступаете и наступаете на те же грабли. – Мальцев посмотрел через миниатюрное зарешеченное окошко на улицу и зевнул.

— Я бы мог с вами поспорить… – хотел что-то сказать Ратманов.

Но жандарм уже поднялся, отряхнул полы мундира и, не дав договорить, ушел. Бросив лишь:

— У меня еще таких, как вы, – как собак… Честь имею!

2

После пары месяцев, проведенных в камере Владивостокского тюремного замка, Ратманов был осужден на восемь лет каторжных работ. Обвинительный приговор не отличался особенной фантазией, повторяя тезисы ротмистра Мальцева: революционная агитация, распространение запрещенной литературы, руководство преступной организацией. Местом отбывания наказания определили Горно-Зерентуйскую тюрьму. Ее название само по себе мало о чем говорило обывателю. Однако Нерчинский каторжный район гремел уже на всю Россию, даром что находился на самом ее краю, возле границы с Маньчжурией.

До недавнего времени сидели здесь лишь уголовные: воры, бандиты, убийцы. Но когда началась война с Японией, а следом империю затрясло еще и изнутри, в глухие леса Забайкалья потянулась иная публика: политические, неблагонадежные, а также те, кто по наивности или горячности своей оказался втянутым в общее революционное движение. Почти каждое крупное выступление народных масс, что на Дальнем Востоке, что в европейских губерниях, добавляло сюда арестантов. И к началу 1906 года политические заключенные составляли не меньше четверти от общего числа каторжан.

По правилам, их следовало содержать отдельно от уголовников. Но поскольку тюрьма, как всегда, была переполнена, о таких вещах думали в последнюю очередь. Потому в одной камере можно было встретить кого угодно: и рецидивиста, оприходовавшего с десяток человек, и профессионального террориста, и студента, просто начитавшегося Маркса, и кавказского горца, и польского еврея, и русского крестьянина, не умевшего ни читать, ни писать. Жорка затесался где-то посередке между всеми. Первой скрипки не играл, слывя человеком спокойным, если не сказать тихим. Но и в обиду себя старался не давать. В народе про таких говорят – в человеке есть стержень.

К примеру, однажды в камеру, где он обитал, этапом доставили нового арестанта – бритоголового молодчика с не слишком благородными манерами. Не разобравшись в местных порядках, он занял койку, принадлежавшую Георгию. Ратманов в это время обедал. А когда вернулся и увидел чужие вещи, без лишних слов аккуратно сложил их на пол. После сел на освобожденное место и принялся дожидаться нового соседа. Жора не знал, кому принадлежали чужие пожитки, но был уверен в одном: это его койка, которую он не намерен уступать.