Книга Край биографии, страница 91 – Денис Нижегородцев

После операции на глаза Жора начал видеть мир вокруг особенно остро. Когда смотрел на частокол, разделявший лагерные зоны, мог пересчитать каждое бревнышко, а когда бросал взгляд вслед другому пленнику, тот с непривычки оборачивался. Реальность, пусть и лагерная, казалась теперь интереснее книг. Библиотеку Ратманов и вовсе променял на гимнастический зал – модное поветрие начала двадцатого века. И спустя несколько недель пребывания в Хамадере прежний гимназист стал больше походить на культуриста: спина расправилась, руки обросли мышцами, даже походка стала увереннее. Даже старое прозвище начал забывать. В Хамадере он стал не Гимназист, а просто Ратман.

3

Несомненно, в таком большом лагере у Георгия не могли не завестись и враги. Формально бараки управлялись самими пленными: русские унтер-офицеры и фельдфебель следили за порядком и поддерживали дисциплину. Но была и японская заноза в известном месте. По иронии судьбы, звали его Так – так же, как мусумэ Владимира Менделеева, только на мужской манер. И больше ничего общего с прежним Жоркиным ангелом-хранителем японский надзиратель не имел.

Он не практиковал телесных наказаний и даже ни разу не повысил голоса! Неплохо изъяснялся по-русски и был знаком с творчеством Толстого и Достоевского. Жестокость самурая по отношению к пленным проявлялась в другом – аккуратности и фанатичном следовании правилам. Надзиратель обращал внимание даже на самое незначительное отклонение от нормы. При этом норма представлялась чем-то абсолютно недостижимым. Следовать ей умел только один человек, а остальные были виноваты по умолчанию. Каждого можно было остановить и сделать ему замечание. И хотя ни проступок, ни наказание не были уж слишком суровыми, это раздражало. Такой правильный, аж тошнит… – можно было сказать про него. А еще одна известная деятельница позже заметит, что лучше быть хорошим человеком, ругающимся матом, чем тихой воспитанной тварью^[46]…

К примеру, Так мог вывести обитателей барака на улицу и подолгу выговаривать тем, кто вышел позже остальных. Если же человек появлялся раньше, надзиратель упрекал его за то, что поспешил. Это тоже являлось отклонением от нормы. Таким образом, повод для нотаций находился всегда.

По лагерным слухам, до призыва в императорскую армию Так служил учителем в школе.

— Не завидую его ученикам, – пробормотал Ратманов.

— А я наоборот! – шепнул сосед на ухо Георгию.

— Это еще почему?

— Да потому что они, в отличие от нас, сейчас на воле! А этот здесь!

— Заткнитесь! – осек третий.

Но те, кто еще слышал этот диалог, заулыбались.

Дальше все было как в школе. Разве могло быть что-то более страшное, чем засмеяться при строгом учителе во время урока? Еще хуже – допустить мысль о том, что потешались именно над ним…

Наказание в виде внеплановой лекции затянулось на пару часов. За это время пленные пропустили ужин и начало игры в двадцать одно. Японец напомнил Жоре чеха Сметану – преподавателя древних языков из Нижегородской губернской гимназии, который любил оставить ученика после занятий. И это сравнение, словно дежавю, вскоре получило продолжение. Потому что Так отпустил не всех.

— Ратманов, – подозвал он Георгия, – нам следует говорить.

Жоре вновь припомнился Анджей Ростиславович. Только теперь перед учителем стоял не хлюпик в блестящих очках, а солдат, не вылезавший из гимнастического зала. Соперники некоторое время смотрели друг на друга. Затем Так сказал: