Книга Губернское зарево, страница 44 – Евгений Сухов

— Вы – Кокошин? – догадался Иван Федорович.

— Да, я Кокошин, – ответил господин в дорожном костюме.

Дверь в покои Марьи Степановны Кокошиной была заперта изнутри. Воловцов с Песковым переглянулись, затем Иван Федорович резко нажал на дверь плечом, гвоздь, забитый несколько часов назад, выскочил снова, петля свесилась вниз, крюк от нее освободился, и дверь открылась.

— Да-а, – протянул Песков, уважительно глянув на Воловцова. – Мы приходим, дверь заперта изнутри, и в комнате никого нет. Эффектно.

— Благодарю вас, – произнес Воловцов и осекся, поскольку невольно взглянул на Кокошина, бледного, как свежевыстиранное полотно. – Вам плохо? – спросил он, обеспокоенный видом Владимира Игнатьевича.

— Да, мне нехорошо, – ответил Кокошин, расстегивая ворот сорочки.

— Может, присядете? – предложил Песков.

Кокошин кивнул и сел в кресло возле стола, уставившись на обгорелые доски пола.

— Был пожар? – с трудом разлепил он губы.

— Был… – Песков не знал, что ответить, только добавил: – Небольшой.

— Вы расскажете, как все произошло? – спросил Кокошин после паузы.

— А вы готовы выслушать? – посмотрел ему прямо в глаза Иван Федорович.

— Да, – нетвердо ответил сын Марьи Степановны.

— Нет, вы не готовы, – покачал головой Воловцов. – Может, позже?

— Нет, сейчас, – уже твердо произнес Кокошин.

— Хорошо, – согласился Иван Федорович. – Видите пространство возле стола между сгоревшими половыми досками?

— Да, – не сразу ответил Владимир Игнатьевич.

— На этом месте лежала ваша матушка, – как можно мягче сказал Иван Федорович.

— Она… сгорела? – Кокошин уронил голову и заплакал.

— Ее сожгли, – жестко, даже с ненавистью, произнес Воловцов. Конечно, жесткость эта и ненависть предназначалась вовсе не для сына несчастной старушки, а тем, кто это сделал.

— О, Боже…

Все трое молчали несколько минут. Потом, когда Кокошин немного успокоился, Воловцов снова заговорил:

— Нам бы хотелось, чтобы вы взяли себя в руки и, по возможности, спокойно и основательно осмотрели вещи вашей матушки на предмет похищения. Имелись ли у нее деньги, драгоценности?

— Нет, драгоценностей у нее не было, денег особых тоже. Ну, может, рублей пятьдесят-семьдесят на текущие расходы. Все драгоценности, которые у нее были, она продала уже давно и вложила в процентные бумаги. И деньги, получаемые от сдачи комнат в доме, она тоже вкладывала в процентные бумаги.

— А где она хранила эти процентные бумаги? – спросил Песков.

— В сундуке под кроватью, – ответил Кокошин.

— Вы можете нам их показать? – попросил Песков после того, как переглянулся с Воловцовым.

— Да.

Кокошин встал с кресла, прошел за ширму, встал перед постелью матушки на колени и, откинув покрывало, вытащил из-под кровати сундук. Бережно открыл его крышку, какое-то время смотрел на белье, наполовину заполнявшее сундук, а затем повернул голову в сторону следователей и срывающимся голосом произнес:

— Здесь, в сундуке, лежала шкатулка, матушка держала в ней процентные бумаги и деньги. В нее же она положила серебряные часы, которые я подарил ей в прошлом году. Только шкатулки здесь нет… – Закрыв лицо руками, Владимир Игнатьевич беззвучно заплакал. Плечи его ходили ходуном.

Несмотря на то, что и у Воловцова и у Пескова имелись к Кокошину вопросы, они деликатно помалкивали. И задали их лишь тогда, когда все трое вернулись в дом Феодоры Силантьевны. Тетушка, видя, что мужчины подавлены, слазила в погреб и достала бутылочку вишневой наливки, которую хранила для экстренного случая. Делала она ее сама, по старинному рецепту, и, когда Воловцов откупорил бутылку, из нее пахнуло таким ароматом, что он невольно привлек внимание мужчин. А потом был стакан наливки. И еще. И еще один. Было видно, как порозовел лицом Кокошин. Все-таки вино в определенных случаях, ну, например, как этот, – вещь крайне пользительная и необходимая. Оно отпускает ту внутреннюю, донельзя сжатую пружину в человеке, готовую сломаться или резко выпрямиться, медленно и постепенно…