Книга Губернское зарево, страница 66 – Евгений Сухов

— И я не представляю, – хмыкнул Иван Федорович.

В результате четверо подозреваемых в соучастии убийства старушки Кокошиной были поровну разделены между следователями. Пескову достались дворник Ефимка и Наталья-поденщица. Воловцову, соответственно, доморощенный коммерсант-комиссионер Шац и злобная дворянка Перелескова. Надлежало опросить их на предмет знакомства с отставным солдатом Калмыковым и выяснить как можно аккуратнее и осторожнее, к кому из них приходил тот в ночь убийства…

Шаца Иван Федорович подозревал более, нежели Апполинарию Карловну Перелескову. И не потому, что была она дворянских кровей. Озлобленная на весь белый свет, Перелескова вполне могла совершить, скажем, в ярости, и преступление. Например, запросто могла сгоряча выцарапать глаза той молодке с ребенком, с которой она сцепилась в то раннее утро после убийства Кокошиной, или даже придушить ее, конечно, не преднамеренно. Могла плеснуть в сердцах кипятком в лицо ее обидчика, ударить его камнем или печной кочергой или попросту перегрызть ему горло. Но вряд ли она пошла бы на преступление продуманное и имеющее конкретный план. И уж совсем неправдоподобно, чтобы она покусилась на жизнь и имущество такой же вдовицы, как и она сама…

Посему Иван Федорович пошел сначала к Шацу. Дождался раннего вечера, когда тот придет домой после своих коммерческих занятий, и постучался к нему в квартиру.

Григорий Наумович простодушно открыл на стук и был достаточно удивлен, увидев перед собой Воловцова. Он пригласил его войти, усадил за стол, предложил чаю, на что Иван Федорович вежливо отказался, и сел напротив, выжидающе уставившись прямо в глаза судебного следователя по наиважнейшим делам.

— Как ваши коммерческие успехи? – издалека начал Воловцов.

— А вы разве пришли за тем, чтобы спросить о моих успехах? – Шац даже чуть осуждающе посмотрел на Ивана Федоровича. – Нет, господин московский судебный следователь, вы пришли вовсе не справиться о моих коммерческих успехах. – Григорий Наумович слегка покачал головой: – Вы пришли узнать, а не замешан ли этот еврей Шац в убийстве старухи Кокошиной и в похищении ценных бумаг, которые были обнаружены в одном доме в Рыбацкой слободе. Уж ни этот ли подозрительный еврей Шац, задолжавший старухе за квартиру аж целых три рубля, проник в ее комнату поздним вечером, облил ее керосином и сжег, завладев бумагами, которые потом передал своему сообщнику? Так вот что я вам на все это отвечу, господин московский судебный следователь: если вы именно за этим пришли к бедному еврею Шацу, то вы глубоко ошиблись. Бедный еврей Шац никого не убивал и участия в этом законопреступлении никакого не принимал ни в малейшей степени. Нет, Шац, конечно, может немножечко обойти закон, ведь кушать же что-то надо, а работать каменщиком или грузчиком у него уже недостаточно сил, да и охоты большой не имеется, и никогда не имелось, – продолжал говорить о себе в третьем лице Григорий Наумович. – Но чтобы пойти на «мокрое» дело… – Шац для убедительности так выпучил свои глаза, что Воловцов даже забеспокоился, как бы они у него не выскочили из орбит и шариками не покатились по столу. – Это ни в коем случае! Лучше уж Шац поступит разнорабочим на шпалопропиточный завод и наденет робу цехового, нежели согласится участвовать в этом мерзком предприятии. Так что вы, господин московский судебный следователь, напрасно потревожили покой бедного еврея. Теперь он не будет спать всю ночь, думая, что попал к вам под подозрение.