Онлайн книга «Злополучный номер»
|
Чувство боязни редко посещало Георгия. Он гнал его от себя прочь, и это у него получалось. Но когда он вслед за Мозолевским, Сявым и Харей ступил в рудник, им овладел какой-то бессознательный страх, будто не было никого рядом и ему одному необходимо было идти в непроглядную темень, освещаемую фонариком со свечечкой менее, чем на расстояние вытянутой руки. Мрак от этого делался плотнее и гуще, чувство безысходной тоски, что едва ли не самое страшное на каторге, овладело им настолько крепко, что его зазнобило, будто от мороза, хотя из мрака веяло теплом и даже духотой. Захотелось немедленно вернуться назад, броситься на камни и завыть… — Здесь ступени, – услышал Георгий глухой голос Мозолевского и почувствовал, что опускается. Семь или восемь ступеней круто вели вниз, а потом они пошли внутрь горы, и над ними была необъятная масса камней и скал, что угнетало и давило. Невольно Георгий вытянул руку вперед и вбок и коснулся дощатых стен. Они были мокрыми. Через дощатый потолок тоже капало… Когда глаза приноровились к темноте, можно было уже различать коридор, узкий, длинный, тянущийся вдаль. Сажень. Еще сажень, еще одна… Верно, два десятка саженей пройдены. Какая-то дверь. Что за ней? Скорее всего, такая же безысходность. Мозоль открыл эту дверь. За ней мрак был еще гуще. Это штольня, где велись работы. Идти становилось все труднее, поскольку под ногами рытвины и камни. Посередине коридора – желоб, по которому сочилась вода. Он был закрыт досками, чтобы удобнее ходить, а, главное, катить тачку. Говорят, раньше каторжному первого разряда за бузу и неподчинение начальству или попытку к побегу приковывали тачку к рукам. Так он с ней и ходил: в штольню, на обед, в нужник, в казарму или камеру-одиночку. И спал так же, прикованный к этой тачке. Наказание это вроде отменили, но кто помешает применить его к особо провинившемуся колоднику и ныне? Стены штольни представляли собой каменные глыбы разной формы, осклизлые, холодные, ржавые и сырые на ощупь. Фонарная свечечка едва освещала спину идущего впереди Хари. Его рубаха вспотела у шеи и под мышками… — Это пошла подпорода: известняк, сланец, – словно из бочки или дна колодца доносился до Георгия голос помощника смотрителя тюрьмы Мозолевского. – А за ней – идет порода… Начали встречаться люди. Одни в рубахах, а кто вообще по пояс голые. Духота, как в бане. Из-за пара, образованного от духоты, в штольне стоял густой туман. Ад, сущий ад… Или это только кажется? Ведь такого, что сейчас видели в неясном свете фонарной свечечки Георгий и еще восемь каторжан, для кого и была устроена Мозолевским эта «экскурсия», нельзя было себе представить и в кошмарном сне… Люди «рубили породу», то есть отбивали молотами подпороду, обнажая породистую глыбу, а потом, по указке распорядителя работ из вольных, который здесь наблюдает за работами, «брали ее на лом», а иными словами, вынимали ломами эту глыбу из своего места. Она падала под ноги – надо было успеть отскочить, дабы она не раздавила ступни, – и другие каторжане клали ее на носилки или в тачки. Порода складывалась в бадью, что стояла возле шахты, – вот она, отвесная труба, идущая от вершины горы и до самой ее подошвы. Без нее каторжане, работающие в штольнях, задохнулись бы, хотя воздух, поступающий через шахту в штольни, это капля в море. |